Предисловие  E-mail
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
01.02.2011 г.

Науки, как и книги, имеют свою судьбу. В последние десятилетия значительно ускорился процесс обособления на стыке ряда наук - истории, философии, социологии, антропологии, этнографии, лингвистики, психологии, эстетики и других - новой научной дисциплины. Эта нарождающаяся наука пока еще не получила названия, хотя практически она уже близка к оформлению в самостоятельную отрасль знания. Ее зарождение началось в глубокой древности, однако, подобно таким наукам, как эстетика, психология или социология, она многие столетия была включена в другие, ранее, чем она, сформировавшиеся науки. Тем не менее предмет ее всегда был достаточно ясен, он сразу же поддавался выделению. Это культура. Таким образом, новая наука, назовем ее культурология, никогда не испытывала трудностей в поисках своего предмета.

Но если выделение предмета культурологии дело сравнительно несложное, то определение самой культуры связано с очень большими трудностями. Существуют сотни попыток дать дефиницию культуры, и все они не считаются достаточно удовлетворительными. Происходит это прежде всего потому, что культура-понятие необыкновенно широкое и исторически изменчивое. Она охватывает как сферу общественного бытия, так и область общественного сознания, всю социальную и личную жизнь человека, его материальную и духовную деятельность. Каждая эпоха и каждое поколение имеют свою культуру и свои представления о ней.
Для того чтобы существовать, человек должен трудиться. Он по своей природе существо не только общественное, но и трудящееся. Трудясь, человек изменяет самого себя, преобразует окружающую его действительность, то есть создает то, что называется культурой, которая, следовательно, представляет собой результат его трудовой деятельности, она неотделима от труда. «Культура - это все материальные и нематериальные продукты человеческой деятельности, - пишет польский социолог Ян Щепаньский, - ценности и признанные способы поведения, объективированные и принятые в любых общностях, передаваемые другим общностям и последующим поколениям». То есть культура представляет собой всю совокупность достижений человека в результате его трудовой деятельности.
Будучи явлением историческим, культура развивается вместе с обществом, но сохраняет при этом результаты духовного производства прошлых эпох, совокупность художественных ценностей. Обладая национальными и классовыми особенностями, она имеет и общечеловеческое содержание. Культура, безусловно, зависит от материального производства и производственных отношений, на основе которых она складывается, но в то же время в своей духовной части культура относительно самостоятельна.
Благодаря культуре в обществе вырабатываются системы ценностей и устанавливаются их критерии. Системы ценностей оказывают большое воздействие на всю общественную жизнь. С ценностями в свою очередь связаны модели или эталоны человеческого поведения, творчества, искусства и т.д.
Как уже говорилось, культурология как самостоятельная отрасль человеческого знания складывается на стыке многих наук, и это также влияет на содержание определений культуры. Каждая из этих наук ставит определение культуры в зависимость от своего собственного предмета и метода исследования. С. Н. Артановский разбивает эти определения на три группы: философско-антропологическую, феноменологическую и этно-социологическую3. Большинство определений культуры, данных советскими учеными, принадлежит к этносоциологической группе. Согласно этим определениям, культура представляет собой совокупность достижений общества в его материальном и духовном развитии. С. Н. Артановский, например, рассматривает культуру как созданную человеческими руками и разумом искусственную среду, в которой протекают социальные изменения.
Для определений культуры, даваемых буржуазными учеными, стоящими на субъективно-идеалистических позициях, характерно стремление отрывать культуру от ее объективных материальных и исторических корней и сводить к явлениям сознания и психики, комплексу субъективных человеческих восприятий, чисто интеллектуальной творческой деятельности. Культура рассматривается этими учеными как явление, якобы совершенно свободное от социального воздействия, абсолютно независимое от материально-производственной деятельности человека, как некий «идеал для жизни на земле» (Уайтхед). Отсюда попытки представить культуру в виде «структуры коллективного сознания», «объективированного духа», «своеобразного способа мышления, восприятия и поведения», «системы идей и совокупности убеждений», «коммуникативного кода» и т. д.
На Дальнем Востоке уже в глубокой древности сложилось свое оригинальное представление о культуре. Если в Европе понятие «культура» этимологически восходит к культивированию, обработке почвы, то на Дальнем Востоке оно связано с украшением тела. В древнем китайском языке слово «культура» - «вэнь» происходит от понятия «татуировка». Об этом свидетельствует древнейшее пиктографическое начертание иероглифа «вэнь», представляющее собой схематическое изображение человека с татуировкой на груди. Впоследствии у слова «вэнь» появились новые значения-украшение, цвет, изящество, красота, литература и, наконец, культура. Понятию «вэнь» в древнекитайском языке противостояло понятие «чжи», означавшее нечто изначальное, нетронутое, грубое, простое, лишенное культуры. Благодаря этому антониму в слове «вэнь» все более выделялся оттенок развития и совершенствования. С понятием «вэнь» ассоциировалось все то, на чем лежала печать творческого труда человека, что подвергалось определенной обработке и утратило свою первоначальную естественную форму, то есть было преобразовано и окультурено. Из этого можно заключить, что китайцы видели в культуре прежде всего результат преобразующей деятельности человека, благодаря которой окружающий его мир и он сам становились «украшенными», утонченными, то есть в культуре для них обязательно присутствовал известный этический и эстетический элемент, созданный руками и умом человека.
Такое понимание культуры было прогрессивным и способствовало развитию цивилизации на Дальнем Востоке. Следует, однако, обратить внимание на то, что в Китае (а вслед за ним и в Японии) представления о культуре формировались главным образом в сфере конфуцианских философских и политико-этических теорий. Оттого на этих представлениях о культуре отразилась и реакционная, догматическая сторона конфуцианства. Ортодоксальное конфуцианство считало, что его идеи и институты представляют собой вершину развития культуры, причем не только китайской, но и мировой. Оно рассматривало культуры других народов как варварские, недостойные подражания и заимствования. Кроме того, убеждение многих конфуцианских авторитетов в том, что древность выше современности, заставляло их относиться с большой подозрительностью ко всем новшествам, что сдерживало культурное развитие, делало его крайне медленным. К вялости культурного развития приводил и свойственный конфуцианству конформизм. Следовательно, культура, с одной стороны, понималась конфуцианством как преобразующая деятельность, развитие и прогресс, с другой же стороны, она ориентировалась на прошлое, что, естественно, делало представления о культуре достаточно противоречивыми.
Характерно также то, что история культуры в Китае и Японии до второй половины XIX века не была выделена в самостоятельную отрасль знания. Она была включена в историографию, находившуюся в XVII-XIX веках под безраздельным господством китайской методики, известной под названием «каочжэн-сюэ».
Конфуцианство и его концепции культуры начали проникать из Китая в Японию с VI века н. э. и вскоре стали оказывать значительное влияние на жизнь этой страны. Разумеется, японцы со свойственной им способностью перерабатывать в духе своих традиционных моделей все чужеземные влияния привнесли в понимание культуры свои элементы.
На формирование японских концепций культуры воздействовали также взгляды представителей так называемой национальной науки (кокугакуся), пытавшихся вырваться из пут конфуцианства и восстановить идеи и образ жизни древней Японии. Ученые-кокугакуся сделали немало для изучения элементов древней японской культуры. Но с другой стороны, они способствовали утверждению японоцентризма, который впоследствии оказал отрицательное воздействие на развитие японской культуры.
В целом конфуцианская концепция культуры сохранилась в Японии как преобладающая вплоть до буржуазной революции Мэйдзи (1868), после которой в Японию стали широко проникать из Европы и Америки новые взгляды, а вместе с ними и новые концепции культуры. Японцы начали как бы заново осмыслять понятия цивилизации и культуры. В 1875 году появилась книга Фукудзава Юкити «Общие сведения о том, что такое цивилизация». Одновременно оживился интерес к проблемам истории отечественной культуры. В 1882 году Та-гути Укити опубликовал «Краткую историю цивилизации Японии», в 1885 году вышла из печати «История цивилизации великой Японии» Мурота Мицуми.
Японская наука в то время испытывала сильное влияние европейского позитивизма, что сказывалось как на ее историографии в целом, так и на истории культуры в частности. Рост интереса к национальной культуре и ее истории совпал в Японии с подъемом националистических настроений и взглядов, отражавших идеологию поднимавшейся японской буржуазии. Такие направления японской общественно-политической мысли, как нихонсюги-японизм и другие, наложили заметный отпечаток не только на понимание культуры японцами, но и на саму японскую культуру конца XIX-начала XX века. В результате этого среди части историков японской культуры стала отчетливо проявляться националистическая тенденция объяснять специфику японской культуры «единством крови японской нации», «японским национальным духом» и т. д., а сама
история японской культуры все больше ставилась на службу монархическим, расистским, милитаристским целям. Историки японской культуры, стоявшие на прогрессивных позициях, подвергались гонениям (Цуда Сокити и др.). Само собой разумеется, что это приводило к грубому искажению подлинной истории этой культуры, выпячиванию одних ее сторон и забвению других.
Из национальной культуры японского народа бралось и увековечивалось, возводилось в традицию то, что служило политическим интересам националистов, и отбрасывалось то, что противоречило их интересам, а это зачастую были как раз наиболее прогрессивные, демократические, художественно полноценные ее элементы. Например, жестокая мораль самурайства преподносилась как традиционная, извечная подлинно японская мораль, высшее достижение японского духа, хотя хорошо известно, что эта мораль претерпела значительные изменения, прежде чем сложилась в период Такугава в комплекс бусидо. С начала 30-х годов в Японии делались попытки осмыслить процесс изучения истории японской культуры. В этом отношении интересна книга Нисида Находзиро «Введение в историю японской культуры» (1932), выдержавшая в течение десяти лет несколько изданий. Значительная часть этого обширного исследования посвящена проблемам историографии культуры. В отдельных главах рассматривается процесс изучения истории культуры в Европе и в Японии. Нисида Находзиро связывает усиление интереса к истории культуры в Европе с демократизацией взглядов в XVIII веке. Анализируя основные работы по истории культуры, появившиеся в Европе в XVIII-XIX веках, он с особенной похвалой отзывается о книге Вольтера «Опыт всеобщей истории о нравах и духе народов». Нисида считает эту работу «большим вкладом в изучение истории культуры».
Можно без преувеличения сказать, что после второй мировой войны японская историография и история японской культуры стали настоящим полем битвы идей, в которой реакционным националистическим концепциям противостоят прогрессивные, демократические взгляды и теории. Только с учетом этого обстоятельства иностранный читатель может до конца понять характер работ по истории Японии и японской культуры последней четверти века, в том числе и характер «Истории японской культуры» Иэнага Сабуро.
Передовые японские ученые приложили немало усилий для того, чтобы вывести японскую историографию из того тупика, куда она была заведена в мрачные годы господства в исторической науке Японии антинаучных шовинистических концепций, служивших интересам абсолютизма, милитаризма и внешней политической экспансии.
После войны в Японии появилось много книг, специально посвященных истории и проблемам японской культуры, в том числе многотомный труд Цудзи Дзэнноскэ «История японской культуры с древних времен до 1911 года» и др.
Среди прогрессивных японских ученых-историков нашего времени немаловажное место занимает преподаватель Токийского университета, специалист в области политической истории Японии Иэнага Сабуро (род. в 1913 г.). Круг его научных интересов исключительно широк. Он занимается историей этики и общественной мысли Японии, работает над историей ее культуры, изучает проблемы послевоенного периода в японской истории и т. д. Из-под пера Иэнага Сабуро вышло много научных работ. Вот некоторые из них: «История японской морали» (1956), «Идеология движения за свободу и народные права» (1957), «История и современность» (1959), «Мыслители Японии нового времени» (1962), «Японская культура с точки зрения истории» (1965) и, наконец, «История японской культуры» (1967), выдержавшая в Японии семь изданий.
Своей книге «История японской культуры» Иэнага Сабуро предпосылает предисловие «Предмет истории японской культуры», в котором выражает опасения, что в условиях восстановления в науке позиций консервативного традиционализма возможна утеря общей перспективы развития японской культуры, в результате чего японской культуре вновь может быть навязана роль, которую она играла до войны. Он обращает внимание на то, что здоровое, объективное отношение к национальной культуре, призванное заменить расистскую теорию, согласно которой в мире нет культуры, «равной японской», еще не выработано. Иэнага Сабуро считает самой настоятельной задачей выработку правильного отношения к культурным традициям Японии. Одновременно он подчеркивает, что нигилистическое отношение к традициям национальной культуры лишает историков самой основы их работы. Именно поэтому Иэнага Сабуро видит цель историка японской культуры в том, чтобы дать здоровую и объективную оценку культуре японской нации, найти правильное отношение к культурным традициям Японии, выделить в них то истинно ценное, чем действительно можно гордиться, что может войти в будущую культуру этой страны. Постановка такой задачи предопределила его подход к материалу и методу исследования.
Таким образом, книга Иэнага Сабуро не просто знакомит с историей японской культуры, она преследует большую цель - подготовить условия для правильного определения линии развития будущей японской культуры, исходя из лучших, прогрессивных, демократических традиций Японии.
В связи с выдвижением этой цели Иэнага Сабуро особый интерес проявляет к проблеме культурных традиций вообще. Он исходит из того, что культура, возникая в конкретных исторических условиях, в силу свойственного ей самостоятельного развития выходит за рамки породившей ее исторической эпохи и в новых условиях становится фактором, способствующим формированию новой культуры. Именно в этом Иэнага Сабуро видит причину возникновения национальной культурной традиции.
Иэнага Сабуро подходит к написанию истории японской культуры, отдавая себе отчет не только в практических, но и в теоретических трудностях, возникающих в связи со сложностью проблем культуры и неразработанностью ее теории. Знакомство с историей японской культуры, написанной Иэнага Сабуро, позволяет сделать вывод, что автор в своем понимании культуры близок к этносоциологической точке зрения. Согласно его определению, культура в самом широком смысле слова есть все, «что создает человек», и в этом значении она равнозначна истории. Однако в настоящей книге он дает культуре более узкое толкование, ограничивая ее область «духовной культурой», то есть наукой, искусством, религией, идеологией, моралью и т. п., и приравнивая ее в таком понимании к надстройке. Последнее, на наш взгляд, не совсем верно, поскольку культура и в узком значении этого слова шире, чем надстройка.
Мы видим, что в своем подходе к истории японской культуры Иэнага Сабуро пытается опираться на категории исторического материализма, и это, безусловно, положительное явление. Однако понимание им этих категорий не всегда соответствует марксизму-ленинизму. Он, например, смешивает понятие базиса и способа производства, называя базисом развитие производительных сил и производственных отношений, включает в надстройку безоговорочно всю науку и т. д.
С другой стороны, Иэнага Сабуро, по существу, ставит очень интересно и правильно вопрос о необходимости связывать историю культуры с историей базиса, а также выражает предположение, что детальное рассмотрение истории культуры может послужить делу изучения базиса.
Историю японской культуры Иэнага Сабуро рассматривает в самой тесной связи с создавшим и потреблявшим ее обществом, то есть «внутри самой развивающейся истории», как он пишет. Такой метод показа истории японской культуры приводит автора к необходимости обращаться к вопросу о социальной основе того или иного явления в истории японской культуры, постоянно преломлять ее через историю различных классов японского общества, раскрывать классовую сущность тех или иных явлений японской культуры, видеть в последних прежде всего результат творчества конкретной исторической эпохи с присущими только ей особенностями социального и политического развития.
Иэнага Сабуро считает, что древнее, дофеодальное государство существовало в Японии вплоть до XV века, когда господствовавший класс, находившийся у власти начиная с периода Яёй, был вынужден окончательно уступить место новой социальной силе, поднявшейся снизу, из среды зажиточного крестьянства. Он связывает появление феодальных общественных отношений в Японии с возникновением мелкопоместного военного сословия - самураев и их борьбой против аристократии. Советская историография, как известно, имеет на этот счет иную точку зрения. Она исходит из того, что феодальные отношения в Японии складывались в VII-VIII веках в условиях так называемой надельной системы, когда возникли типичные для феодализма институты эксплуатации крестьянства, а в X-XV веках эти отношения приобрели характер развитого феодализма -. Иэнага Сабуро особенно тщательно анализирует роль политики и политических институтов в истории культурного развития Японии, вскрывает огромную зависимость культуры и ее истории от политических факторов, подробно знакомит читателей с политической историей японского общества на различных этапах его развития, успешно избегая при этом опасности впасть в вульгарный социологизм.
Уже в первой главе книги, посвященной культуре первобытного общества, Иэнага Сабуро показывает, как тенденциозные политические концепции приводили к искажению японской историографии, в результате чего в истории Японии зачеркивался весь период первобытного общества, вместо которого излагались мифы об «эре богов», призванные подкрепить авторитет императорской власти.
Отмечая, что такие письменные памятники, как «Кодзики» («Записки древности») и «Нихонсёки» («Анналы Японии»), возникшие в начале VIII века на основании более ранних исторических произведений вроде «Тэйки», «Кудзи», древних легенд и т. д., содержат в себе элементы чисто народного творчества, Иэнага Сабуро обращает особое внимание на то, что созданы они руками чиновников «с целью оправдания безраздельного господства императора», то есть в откровенно политических интересах господствующего класса в период после VI века н. э. Иэнага Сабуро очень интересно вскрывает зависимость проникновения в Японию буддизма от политики государственной системы законов Рицурё, стремившейся использовать авторитет буддийской религии в целях укрепления государственной власти. Он подчеркивает, что буддизм был воспринят в Японии отнюдь не как религия спасения, а как магия и религия «защиты государства», а точнее - императора. В книге показано, что аналогичная история произошла в Японии и с конфуцианством. Хотя конфуцианство было заимствовано из Китая еще в VI веке и вскоре легло в основу мировоззрения японской аристократии, доминирующее положение во взглядах господствующего класса оно заняло лишь в XVIII веке при режиме Токугава. Это случилось потому, что именно в тот период господствующему классу потребовалась идеология, которая бы с наибольшей эффективностью служила подчинению нижестоящих вышестоящим. Такой идеологией было конфуцианство в его чжу-сианской форме, вследствие чего оно и сделалось ортодоксальной философией позднего японского феодализма.
Иэнага Сабуро стремится к познанию японской культуры в синтетическом единстве составляющих ее элементов. При этом он отдает себе отчет в том, что каждая из составных частей культуры в известном смысле развивается по своим собственным законам, в связи с чем создание обобщенной истории культуры, которая как целое в свою очередь имеет свои закономерности, дело не только необыкновенно трудное, но и ведущее к недостатку точности и полноты в освещении отдельных ее элементов. Но, как он сам отмечает, такое синтетическое изучение истории культуры, несмотря на неизбежное при этом обеднение отдельных ее частей, открывает новые возможности и горизонты. Задача осложняется, однако, тем, что японская культура с социальной точки зрения не была единой. В ней, как и во всяком классовом обществе, в действительности было две и более культур. Иэнага Сабуро отмечает, что развитие японской культуры происходило как бы вокруг двух полюсов японского общества - с одной стороны, вокруг императорского двора, и с другой - вокруг деревни. Впоследствии, помимо императорского двора и деревни, появился еще один полюс развития японской культуры - самурайский, затем городской - буржуазный, наконец, - пролетарский. Иэнага Сабуро уделяет значительное внимание показу взаимоотношений основных полюсов японской культуры - народного, крестьянского, тесно связанного с трудом и жизнью, и аристократического, создавшего утонченную, но узкую, «потребительскую», как ее называет Иэнага Сабуро, культуру. Он подчеркивает, что именно народная «незамысловатая, но здоровая, полная энергии» культура привносила в японскую культуру новые элементы и вела ее к возрождению, в то время как аристократическая придворная, а затем самурайская культура оказывались в тупике. Иэнага Сабуро считает, что с XIII века народная культура стала движущей силой развития японской культуры, в которой благодаря обмену культурными ценностями между городом и деревней, высшим и низшим слоями общества шел процесс постепенного сглаживания различий. Новая культура самураев многое заимствовала из старой аристократической культуры.
Однако культуру самурайства, по мере того как последнее все больше отдалялось от народа и превращалось в новый эксплуататорский класс, в известной мере ждала судьба прежней культуры аристократов. С XVII века на смену культуре самураев постепенно приходит культура нового, поднимающегося класса - городской буржуазии, направленная в первую очередь против ортодоксальной феодальной морали.
Иэнага Сабуро убедительно показывает, что слабость зарождавшейся японской буржуазии как класса, ее паразитирование на феодальной системе нашли свое отражение и в той культуре, которую она создавала. Говоря об искусстве горожан, Иэнага Сабуро отмечает, что оно развивалось «не столько по магистральной линии исторического прогресса, сколько устремилось в тупик по побочной дороге», это искусство преследовало главным образом потребительские, развлекательные цели.
Анализируя процесс превращения Японии в капиталистическое государство нового времени, Иэнага Сабуро обращает внимание на то обстоятельство, что японская буржуазия становилась таковой прежде всего благодаря поддержке правительства, а не в результате самостоятельного и независимого накопления капитала. Следствием этого была ее политическая неразвитость и зависимость от государственного аппарата. Характерно, что причину такого положения Иэнага Сабуро видит в отсталости японской деревни, которая не только не развивалась должным образом сама, но и тормозила развитие города, препятствовала здоровому становлению буржуазной демократии и росту пролетариата.
Для подхода Иэнага Сабуро к вопросам культуры типично подчеркивание тесной связи между культурой и структурой общества, которое создало эту культуру. Поэтому совсем не случайно он пытается нащупать ту связь, которая существует между устойчивостью национального японского вкуса (например, влияние на современную японскую музыку народных традиционных песен минъё и т. д.) и сохранением элементов старой социальной структуры японской деревни.
Знакомство с историей японской культуры, которая формировалась, как это хорошо показано в книге Иэнага Сабуро, в процессе контактов с великими и малыми культурами Азиатского материка, убедительно опровергает точку зрения некоторых европейских буржуазных ученых, утверждающих, что культурные обмены всегда неплодотворны и поверхностны, в связи с чем культуры имеют замкнутый характер.
Становление японской культуры представляло собой сложный процесс ее отношений с рядом культур Азии - китайской, корейской, индийской, маньчжурской и др. Эту точку зрения так или иначе разделяют многие японские историки: Иэнага Сабуро, Мацумото Ёсио, Мори Киёто, Миками Дзиро, Гундзи Масакацу и др.
Культура есть исторически сложившаяся устойчивая система элементов; в ней очень важное место принадлежит общности языка, духовного склада, обычаев, привычек народа, создавшего данную культуру'. Когда элементы чужеземной культуры
попадают в новую систему, они обязательно перерабатываются в соответствии с требованиями и принципами этой системы. Советские культурологи видят самобытность культуры, в частности, и в ее способности поглощать и перерабатывать чужеземные влияния.
Японская культура в силу целого ряда исторических и географических факторов в высшей степени самобытна. Ей свойственна особая сила «присвоения чужих форм». На земле есть мало культур, которые были бы способны так же, как японская, впитывать влияние других, чужеземных культур, оставаясь при этом самими собой. В истории японской культуры были периоды, когда воздействие китайской культуры, например, продолжалось столетиями, охватывая многие стороны жизни японского народа. Но это воздействие преодолевалось, поглощенные элементы чужеземной культуры творчески перерабатывались, органически включались в японскую культуру, которая от этого становилась еще более самобытной. Действительно, в японской живописи, поэзии, архитектуре, скульптуре, художественном ремесле и многом другом можно обнаружить китайские, индийские, корейские и иные иноземные элементы, но присутствуют они там, как сказал бы философ, в «снятом» виде, подчиненными системе японской культуры в целом. Поэтому неправильно рассматривать японскую культуру в качестве некоего провинциального варианта китайской культуры, как это делают некоторые японские ученые (Ито, Миягава, Миэда, Ёсидзава и др.).
Открывая «Историю японской культуры» Иэнага Сабуро, следует иметь в виду, что она написана для японского читателя, причем написана, как мы видели выше, с совершенно определенной целью - помочь делу переосмысления истории японской культуры с прогрессивных, демократических позиций и этим способствовать правильному формированию будущей культуры Японии. Задача эта необыкновенно тяжелая, и, наверно, только время сможет показать, насколько полно и точно она решена Иэнага Сабуро. Во всяком случае, советский читатель с большим интересом прочтет книгу Иэнага Сабуро, тем более что она представляет собой первое на русском языке систематическое изложение истории японской культуры и уже только поэтому привлечет внимание читателей.
Советское японоведение сделало немалый вклад в разработку истории японской культуры, чему в огромной мере способствовала марксистско-ленинская методология советской исторической науки. Советские японисты изучают японскую культуру, исходя из единства всемирно-исторического процесса и стадиальности развития общества. Это позволяет им не только вскрывать и глубоко понимать закономерности, лежащие в основе развития японской культуры, но и правильно находить соответствующие ей явления в культурах других народов и таким образом делать все необычное и загадочное для нас в этой
культуре закономерным и понятным. Именно так исследовал японскую культуру замечательный ее знаток академик Н. И. Конрад, внесший своими трудами неоценимый вклад в отечественное и мировое японоведение. Идя путем серьезного изучения отдельных элементов японской культуры - прежде всего языка (метко названного академиком В. М. Алексеевым условно выраженной культурой народа), литературы, искусства, религии и т. д., советские японисты, однако, до сих пор еще не создали работу, в которой бы развитие японской культуры было дано систематически и комплексно, как это сделал Иэнага Сабуро в своей книге, благодаря чему она особенно интересна для советского читателя.
Из-за специальной направленности книги Иэнага Сабуро советский читатель, возможно, не найдет в ней в полной мере того, что, с его точки зрения, представляет очень интересную сторону японской культуры и является существенным ее вкладом в мировую культуру, - эстетических концепций, принципов и идеалов японского народа.
Каждого, кто знакомится с японской культурой, поражает необыкновенно высокий художественный вкус, которым она от-' мечена, самобытность и тонкость ее эстетических принципов. К сожалению, эта сторона японской культуры в книге Иэнага Сабуро освещена недостаточно. И дело здесь, наверно, не только в специальной направленности книги Иэнага Сабуро, но и в том, что японская наука еще не проанализировала достаточно основательно эстетические начала художественной культуры Японии. Усилия в этом отношении делаются давно, однако в 30-40-е годы они были тесно связаны с национализмом и расизмом. Например, в известной книге Харада Дзиро о японских идеалах главнейшей чертой японцев, оказавшей воздействие на их искусство, называется дух преданности императору. При этом особенно выделяется некая мистическая сила, якобы содержащаяся в крови японцев, - «Ямато-дамасии»- «дух Японии». В последнее время в Японии снова делаются попытки осмыслить эстетические взгляды Дальнего Востока (в том числе и японские). Следует, например, упомянуть о книге Мидзуо Хироси «Эстетика Дальнего Востока», в которой рассматриваются эстетические концепции Китая и Японии и показывается их различие.
Книга Иэнага Сабуро не лишена и других недостатков. Позиции автора при их очевидной прогрессивности подчас непоследова-ельны. Особенно это делается заметным в конце книги, когда переходит к рассмотрению японской культуры двух последних десятилетий и условий ее развития в будущем.
К сожалению, в книге не дан развернутый анализ культуры, развивающейся в Японии после ее поражения во второй мировой
войне, следствием которого было, как говорит Иэнага Сабуро, «второе открытие страны» для западного влияния. В ней лишь отмечается, что в последние годы японская культура страдает от внутренних противоречий, присущих культуре нового времени, как таковой. Говоря другими словами, японская культура, отражая противоречия капиталистического общества, все больше обнаруживает «тенденции к загниванию и застою», что подчеркнуто самим автором. Однако ни социально-экономических, ни тем более политических причин этого явления Иэнага Сабуро не вскрывает. Ему как бы изменяют чувство историзма и способность видеть взаимосвязь между культурой и социально-экономической структурой и политикой общества, которые он последовательно показывал на протяжении всей книги. Иэнага Сабуро считает, что многие трудности, встающие сегодня перед японской культурой, связаны с зависимым положением, в которое поставили Японию Соединенные Штаты Америки после войны. Это утверждение, безусловно, правильное. Зависимое положение Японии отрицательно отражается на состоянии ее современной культуры, тем более что Соединенные Штаты Америки с известного времени стали поддерживать в Японии силы, рассчитывающие возродить те элементы ее традиционной культуры, на которые всегда опиралась японская реакция.
Но причины появления тенденций к застою и загниванию японской культуры заключаются не только в этом. Эти причины лежат глубже, они находятся в самом модернизирующемся японском обществе, в исторической обреченности капиталистического способа производства, их нельзя отделить от общего кризиса мировой культуры капитализма. То есть будущее японской культуры зависит не только от решения национальных, как считает Иэнага Сабуро, но прежде всего от решения социальных проблем Японии. Однако о последнем Иэнага Сабуро умалчивает и этим вольно или невольно показывает, что опасность так называемого «обратного курса» существует в Японии реально. Она заставляет замолчать прогрессивно мыслящего ученого как раз тогда, когда он касается самого важного момента в своем труде, призванном наметить перспективы развития японской культуры.
Невольно возникает вопрос: что важнее для формирования будущей японской культуры - сегодняшнее ее состояние или же исторические традиции? Очевидно, важно и то и другое. Тогда почему же в книге, главная цель которой состоит в том, чтобы «правильно определить магистраль, ведущую в будущее», основное внимание сосредоточено на культурных ценностях прошлого, традициях и очень мало говорится о культуре Японии последних десятилетий? Тем более что значение традиций может быть понято только в контексте современности. Традиция, не связанная с новейшим временем, перестает быть традицией, обрывается, умирает. Поэтому тенденции застоя и загнивания в культуре, о которых упоминает Иэнага Сабуро, не могут не касаться и традиций, коль скоро эти традиции живут в современном японском обществе. Из этого следует, что вопрос о традициях культуры нельзя отделять от вопроса о ее состоянии в настоящее время и что такое отделение, по существу, делает невозможным прогноз ее дальнейшего развития. Вот почему читатель вправе был ожидать от автора широкого показа и глубокого анализа современной японской культуры.
В японской литературе, кино, театре, изобразительном искусстве наших дней, безусловно, есть элементы застоя и загнивания, во многом напоминающие аналогичные явления в американской и западноевропейских культурах. Это прежде всего стремление дегуманизировать культуру, лишить ее логики, смысла и цели, утвердить в литературе и искусстве бессюжетность и бессодержательность, насадить в них культ насилия, секса, патологии и т. д. Мы уже видели выше, что культура японской буржуазии с самого зарождения была отмечена чертами развлекательности, поверхностности, известной немощности. Ей не хватало полнокровия, мужества, она была лишена глубины, больших страстей, смелых мыслей. Одним словом, у этой культуры были слабые корни, она от рождения была предрасположена к загниванию, поэтому не удивительно, что Иэнага Сабуро пишет о его симптомах. Говоря иными словами, современная буржуазная культура Японии переживает то же самое, что в свое время пережили деградировавшие культуры японской придворной аристократии и самурайства. Мы знаем также, что каждый раз культуру господствовавших классов Японии выводила из тупика культура народная, близкая к труду, простая и здоровая. Но эти периодические процессы оздоровления культуры не были чисто культурными, в их основе лежали социальные и политические преобразования, происходившие в японском обществе.
Не может быть сомнения, что и на этот раз народная культура Японии - а в наше время это культура рабочего класса и крестьянства - избавит японскую культуру от застоя и разложения и откроет перед ней такие горизонты, которых она никогда не знала прежде, ибо культура - это и способ освоения мира, а мир осваивают те, кто трудится.
В. Кривцов

 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:
Жирный Курсив Подчеркнутый Зачеркнутый Ссылка Цитата


« Пред.

Кто на сайте?

При публикации материалов с данного сайта ссылка обязательна

Tweet