Top Module Empty
Культура начального периода древнего общества  E-mail
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
01.02.2011 г.

Проникновение в Японию металлов. В то время как предки современных японцев, жившие в изоляции на Японских островах, длительный период находились на стадии культуры каменного века, народ хань, обитавший на континенте, уже вступил в эпоху культуры металлов. Здесь уже было создано сильное государство. В период правления Ханьской династии народ хань употреблял железные орудия. Этот народ распространил свое влияние и на окружающие местности, достигло оно и Японских островов. Так в Японию была завезена культура металлов и техника земледелия.

Обычно развитие культуры металлов начинается с появления бронзовых орудий, а потом уже наступает период железных орудий. Япония же, вступившая в эпоху железных орудий под влиянием ханьской культуры, сразу из каменного века шагнула в железный. Поэтому в первом периоде века металлов в Японии бронзовые и железные орудия существовали одновременно. В этом также заключена одна из особенностей истории японской культуры, отличающая ее от культуры других развитых стран.
Культура начального периода эпохи металлов называется культурой яёй, поскольку она сопровождалась появлением керамики яёй, совершенно отличной от керамики дзёмон. Однако керамика яёй явилась не только результатом развития керамики дзёмон. Простая, спокойная, пластическая форма и узор из прямых линий, присущие керамике яёй, не имеют ничего общего с керамикой дзёмон, отличающейся многообразием форм и сложностью рисунка, - ей присущи новые черты. Существует мнение, что носителями культуры яёй, создавшими подобную утварь, были племена, переселившиеся на острова из-за моря и покорившие племена носителей культуры дзёмон. Если эта гипотеза справедлива, то тогда можно говорить об утрате национальных черт японской культуры. Но даже люди, придерживающиеся точки зрения, что культура яёй была принесена другим народом, полагают, что он был немногочисленным. Поэтому, хотя культура пришельцев и подавила культуру дзёмон и стала представлять основное течение японской культуры, они растворились среди людей каменного века, живших здесь раньше и превосходивших  их по численности. В конечном счете все ограничилось тем, что другой народ лишь внес в японскую нацию новые элементы, не изменив ее полностью.
Таким образом, кто бы ни был носителем культуры яёй, ее проникновение в Японию было лишь одним из случаев заимствования заморской культуры, поэтому можно считать, что история японской культуры не утратила своей самобытности.
Возникновение классов и государства. Начало поливного земледелия оказало огромное влияние на японское общество, изменив всю его структуру. В каменном веке возможности роста поселений были ограничены. Для большой группы людей, живших в одном месте, продовольственных ресурсов не хватало.
Но с развитием поливного земледелия для обработки и ирригации полей потребовался совместный труд в гораздо больших масштабах, чем в наше время. Люди стали концентрироваться в поселениях. Появилась возможность накапливать излишки продуктов, выделились люди, владевшие большим или меньшим богатством в зависимости от количества используемой рабочей силы. Те, кто обладал большим богатством, подчиняли себе тех, кто обладал меньшим богатством, превращая их иногда в своих рабов. Так складывалась система отношений классовой эксплуатации.
Классовые отношения в своей основе и имеют подобного рода материальные предпосылки. На их базе зародились отношения политического господства, повсеместно возникли небольшие политические объединения. В древнейшем в мире письменном памятнике, где говорится о Японии, - в «Истории династии Хань», -в котором рассказывается о положении, существовавшем на Японских островах примерно в I в. до н. э., есть фраза: «Среди тихого моря живет народ вэй, образуя более ста государств». Это позволяет считать, что уже тогда в Японии существовало более «ста государств».
В китайских исторических хрониках, продолжавших «Историю династии Хань», говорится, что этими «государствами» правили «цари». В каменных могилах и гробницах, сохранившихся на острове Кюсю, обнаружены бронзовые зеркала и другие украшения, которые клали в могилу вместе с умершими. На этом основании можно прийти к выводу о появлении в ту эпоху людей, обладавших политической властью. Однако и каменные могилы и гробницы с различным погребальным аксессуаром пока еще находятся в местах коллективных захоронений и лишь свидетельствуют об особом уважении к покойнику. Поэтому можно предположить, что, несмотря на то, что слово «царь» уже встречалось в китайских хрониках, лица, обладавшие в то время политической властью, находились на положении старейшин сельских общин. В этом отношении они сильно отличаются от монархов-самодержцев, появившихся начиная с периода захоронения в курганах; сомнительно также, что все они получали титул «царя» по наследству. Эти лица, очевидно, становились «царями» в результате выборов, которые происходили на собрании общины путем совершения магических обрядов.
Мы уже говорили о том, как велика была сила магии в век, когда человек еще не мыслил рациональными категориями. Переход к земледельческому обществу свидетельствовал о большом накоплении человеческих знаний. Однако выбор в качестве основной отрасли производства сельского хозяйства, зависевшего от внешних условий - природы, климата и т. д., которые были неподвластны  человеку,  наоборот,  увеличивал  потребность в магии. Так, в сельских общинах обязательными стали различные земледельческие обряды, целью которых было гарантировать при помощи магических заклинаний благополучную обработку земли и сбор богатого урожая. Не случайно заклинатели, совершавшие земледельческие обряды, играли одновременно важную роль в управлении сельскими общинами. Сохранились специфические остатки культуры яёй - бронзовые мечи и бронзовые копья, найденные во время раскопок в различных районах западной Японии, и прежде всего на северном Кюсю, а также бронзовые колокола, обнаруженные в ряде районов центральной Японии, в особенности в районе Кинай. Это были изделия настолько больших размеров, что ни первые из них (оружие), ни вторые (музыкальные инструменты) не могли найти себе практического применения.
Эти орудия олицетворяли собой символы политической власти «царей», применялись они сельскими общинами, очевидно, для свершения магических обрядов.
В «Вэйши» («Описании Вэй»), содержащем сведения о жизни древних японцев, говорится, что в царицу государства Ямато Химэко «вселился злой дух и она дурманила народ». Это свидетельствует о том, что шаманство давало право на политическое руководство. Данный случай можно рассматривать лишь как подтверждение того, что «цари» периода образования мелких государств были не столько политическими правителями, сколько шаманами. В этом следует усматривать специфическую черту первых правителей, отличавшую их от монархов-самодержцев последующего периода. Тот факт, что император в Японии до конца своей жизни правил государством и одновременно обладал полномочиями высшего священнослужителя при свершении религиозных празднеств, позволяет сделать вывод, что так называемый японский «национальный государственный строй»  сохранил в себе старые черты, восходящие к периоду Яёй. Если учесть к тому же, что вплоть до нового времени значительную часть богатства императорского дома составляла такая преимущественно древняя форма собственности, как слитки золота, и вспомнить далее, что в деревне в течение двух тысячелетий использовались первобытные сельскохозяйственные орудия, сохранившиеся без особых изменений с периода Яёй, то все это вызывает глубокий интерес, ибо символизирует низкий уровень развития японской культуры, концентрировавшейся на двух полюсах японского общества: с одной стороны, вокруг императорского дома, с другой - в деревне.
Становление монархии. В IV-VI веках н. э. по всей Японии, и в особенности в районе Кинай, было сооружено много высоких курганов - кофун; среди них следует особо выделить круглый курган в Дзэнбоко. Сосредоточение большого количества рабочей силы, необходимой для постройки этих курганов, и существование тщательно отделанных изделий прикладного искусства - зеркал, мечей, бус и т. д., найденных в курганах, свидетельствуют о том, что захороненные в этих курганах люди при жизни обладали большой властью. Если сопоставить это с тем фактом, что простых людей хоронили тогда прямо в земле, причем на их могилах не осталось даже надгробий, то на основании всех этих данных можно прийти к выводу, что в то время шел процесс классового расслоения и усиления абсолютистской власти. И то обстоятельство, что район распространения курганов с центром в Кинае простирался на запад и восток, свидетельствует о том, что «царь» одного из мелких государств, возникшего в Ямато (район Кинай), стал правителем всей Японии, а его власть распространялась от восточных провинций вплоть до острова Кюсю. Не может быть сомнения в том, что «цари» Ямато  - это предки императоров, что именно в тот период японская нация была объединена в политическом отношении в виде древнего государства, которым правил император.
Император признавал господствующее положение глав мелких государств, разбросанных по всей стране, и осуществлял над ними господство в косвенной форме - был, так сказать, правителем Японии, выступавшей в форме федерации мелких государств. Но по мере роста политического и экономического могущества императоров постепенно усиливалась и их власть как правителей. Так, шаг за шагом создавалась система древнего бюрократического государства с централизованным управлением. Важной движущей силой, способствовавшей развитию этого процесса, оказалось активное заимствование властителями того периода континентальной культуры.
Примерно в IV веке, когда почти завершилось объединение страны под властью Ямато, Япония вторглась на Корейский полуостров , захватила княжество Бенсин, воспрепятствовала политическому объединению, основой которого должна была послужить народность кан, создала в государстве Мимана свою администрацию и стала управлять им. Одновременно она подчинила себе государства Силла  и Кудара  (Пякче), сложившиеся как национальные государства. Эта военная агрессия правителей Ямато в результате последовавшего за ней восприятия высокоразвитой континентальной культуры, безусловно, способствовала росту превосходства глав государств в области культуры и закрепила их господствующее положение.
Этот процесс нашел свое наиболее яркое отражение в изделиях прикладного искусства, выполненных в манере, распространенной на континенте, - таких, как медные зеркала периода шести династий  и копировавшие их зеркала, так называемые босэйкё, золотые шлемы, золотые и серебряные серьги, серебряные браслеты, пояса, мечи с позолоченными рукоятками и т. д. (все эти изделия входили в похоронные аксессуары, обнаруженные в курганах), а также в других остатках материальной культуры того периода, например в сосудах суэки, выполненных на основе высокоразвитой техники гончарного искусства, ввезенной с континента. То же самое происходило в области духовной культуры. Тогда при посредничестве переселенцев была изобретена письменность, в основу которой было положено применение иероглифов, были заимствованы знания в области астрономии и других наук. В VI веке из Кудара (Пякче) были ввезены конфуцианские книги, буддийские статуи. Так превосходство императора и окружавшей его высшей аристократии становилось все более разительным. Как мы покажем ниже, создание мифов об «эре богов» для поддержания авторитета императора было немыслимо без влияния идей, шедших с континента. Не может быть сомнения и в том, что система господства над народом, называвшаяся бэ , копировала ту же систему, существовавшую в государстве Кудара (Пякче) ; заимствование континентальной культуры играло важную роль и в политическом отношении. Следовательно, из вышесказанного, становится ясным, что становление императорской власти проходило в результате военной агрессии, путем заимствования континентальной культуры.
После того как император стал единым самодержцем, бывшие «цари» небольших «государств» подчинились ему, составив слой высшей аристократии, но по-прежнему сохранив свое независимое положение. Наряду со свободными крестьянами они владели рабами, которые назывались яцуко, мэяцу-ко. Аристократия - крестьяне - рабы - такова была классовая структура общества того времени. Рабы составляли тогда, по-видимому, небольшой процент населения, и главной производительной силой являлось крестьянство, так что отношения между аристократией и крестьянством и легли в основу структуры общества того периода.
Как уже отмечалось выше, крестьяне подразделялись на род бэ (как уже говорилось, эта система была воспринята в государстве Кудара), существовали бэ гончаров - хасибэ, шорников - курацукурибэ и другие. Крестьяне, занятые в тех или иных отраслях производства, как полагают, не были профессионалами. Они были обычными крестьянами, занимавшимися промыслом побочно.
Аристократы носили фамилию - удзи, отражавшую их происхождение, и имя - кабанэ, указывавшее на их положение. Их господствующее место в обществе передавалось по наследству. С целью различения общества, в котором господствовали люди с фамилией и именем удзи и кабанэ, от возникшего позднее государства системы законов Рицурё первое иногда называют обществом удзикабанэ.
Ниже мы попытаемся охарактеризовать культуру периода существования небольших государств, другими словами, периода, занимающего отрезок времени от культуры яёй до культуры общества удзикабанэ, то есть до периода древних курганов - кофун.
Празднества как национальная религия. В первобытном обществе, как уже отмечалось в предыдущей главе, искусство магии, очевидно, играло большую роль в общественной жизни, что же касается самого содержания этого искусства, то из-за отсутствия письменных памятников конкретно об этом сказать ничего нельзя. Но начиная с искусства магии периода Яёй мы впервые на основании источников узнаем о конкретном содержании этого искусства. Более того, религия, в основе которой лежала магия как система установившихся в тот период земледельческих обрядов, несмотря на различные изменения, которые она претерпела в последующий период, сохранилась до наших дней. Поэтому религиозные церемонии и их остатки, которые мы можем наблюдать повсюду и в наше время, дают возможность восстанавливать такие черты верований той эпохи, которые не освещены даже в письменных памятниках. Японской этнографии, основоположником которой является Яна-гида Кунио , на материале дошедших до нас народных преданий удалось в достаточно широких масштабах восстановить конкретное содержание японской национальной религии того времени. Но в этнографии, поскольку ее единственным материалом являются народные предания, распространенные ныне, не существует способа, который помог бы установить, к какому периоду с точки зрения абсолютной хронологии относятся исторические факты, о которых в них идет речь. В особенности это относится к национальной религии периода, определяемого хронологически как древний период, источником для изучения которого являются записи в письменных памятниках, а современным народным преданиям отводится роль вспомогательного или подсобного материала.
Касаясь этого способа, необходимо упомянуть прежде всего об описании нравов и обычаев японцев того периода, содержащемся в «Описании Вэй». Оно помогает понять самую древнюю форму японской национальной религии. Согласно этому описанию, когда умирал человек, люди во более десяти дней сохраняли траур и все это время не ели мяса; близкие покойного громко плакали, другие же, собравшись вместе, танцевали, пели, пили вино. Когда траур кончался, вся семья умершего заходила в воду и совершала омовение. Когда люди во приезжали через море в Китай, они заставляли одного из своих соплеменников вести жизнь человека в трауре. Он не расчесывал волосы, не уничтожал насекомых, ходил в грязной одежде, не ел мяса, не приближался к женщинам. Такого человека называли «дзисай», то есть «несущий печаль». Если вспыхивала какая-либо болезнь или возникало несчастье, то вина за случившееся возлагалась на этого человека и его убивали. Когда люди во совершали свои обряды, то гадали, сжигая кости, заклиная судьбу. Жгли панцирь черепахи, занимаясь предсказаниями. Принцесса Химэко, взывая к духам, дурманила людей.
В этом отрывке говорится о религиозных обрядах в Японии III века так, как они существовали на самом деле. Как письменный памятник, рассказывающий о древнейших религиозных верованиях японцев, «Описание Вэй» имеет большую ценность.
Существуют также японские источники, созданные несколько позднее, в начале VIII века, - «Кодзики» («Записки древне-сти»), «Нихонсёки» («Анналы Японии»), «Фудоки» («Описание земель»), а также сложившиеся, как считают, в тот же период заклинания и тексты молитв норито, ёгото и т. д. Как будет показано ниже, в них содержатся наслоения самого различного материала, относящегося к нескольким периодам, поэтому говорить об их хронологии с полной уверенностью трудно. Тем не менее не подлежит никакому сомнению, что в них рассказывается о положении, сложившемся после того периода, о котором повествуется в «Описании Вэй». К тому же в этих источниках японского происхождения говорится о таких формах религии, которые рассматриваются как более поздние по сравнению с теми, о которых идет речь в «Описании Вэй». С другой стороны, в них содержится материал, относящийся к эпохе, запечатленной в «Описании Вэй». На основании этих источников мы также ретроспективно можем представить себе сравнительно древнюю форму японской национальной религии.
Так, например, в «Кодзики» повествуется о том, как после смерти юного небожителя Амэ-но вакахико был построен траурный павильон, где в течение восьми дней и восьми ночей продолжалось веселье, собравшиеся пели и танцевали. Эта траурная церемония аналогична тем, о которых говорится в «Описании Вэй». Далее рассказывается о том, как бог Идзанаги, вернувшись из мира тьмы Ёми-но куни, спустился в стремнину и совершил церемонию очищения. Этот миф, безусловно, соответствует обычаю омовения, о котором повествуется в «Описании Вэй». Миф о богине Аматэрасу-омиками, которая, спрятавшись в небесном гроте Амэ-но ивая, гадала на лопатке оленя, идентичен содержавшемуся в «Описании Вэй» рассказу о том, как гадали, сжигая кости.
В мифе, повествующем о том, как во время похода императора Тюай против племени кумасо императрица Дзингу передавала воинам волю богов, содержится нечто напоминающее поведение Химэко, которая, взывая к злым духам, дурманила народ.
Возьмем ли мы обычай петь, танцевать и играть во время траура, возьмем ли мы обряд омовения, очищения, обряд гадания на жженых костях оленя или предсказания девственниц мико. на которых нисходит божья благодать, - все эти обряды долгое время существовали и в последующий период как религиозные, по ним можно отчетливо представить себе древнейшую форму японской национальной религии.
Позднее японская национальная религия стала называться синто. Обычно подчеркивалось, что она представляет собой идеологическую систему, противостоящую буддизму и конфуцианству. Но в национальной японской религии с самого начала не было никаких догм, само собой разумеется, не существовало в ней и священных книг. Только после того, как в период Ка-макура прорицательницы и заклинатели в подражание буддизму создали нечто напоминающее догматы, она приняла форму определенного учения и получила наименование - синто. Но следует обратить внимание на то, что сами эти догматы представляли собой не что иное, как смесь заимствованных религиозных учений, распространенных на континенте, таких, как буддизм, даосизм и т. д. К живой непосредственной вере она не имела никакого отношения, и содержанием собственно национальной религии Японии до сегодняшнего дня остаются обряды, напоминающие магию, шаманство, как таковые. Итак, не может быть сомнения в том, что магические обряды, о которых повествуется в «Описании Вэй», представляли собой первоначальную форму японской национальной религии. Можно, пожалуй, предположить, что в них было много такого, что шло от магии, распространенной в первобытном обществе до появления земледелия, но не может быть сомнения в том, что, поскольку начиная с периода Яёй содержание национальной религии стали составлять земледельческие обряды, все магические действия в конечном итоге были направлены на то, чтобы гарантировать успешное проведение сельскохозяйственных работ.
Среди магических обрядов самыми значительными считались празднества мацури. Существовало два праздника мацури - весенний и осенний. Первый отмечался в начале весенних полевых работ - так называемый праздник молебствия о богатом урожае тосигой-но мацури (слово «тоси»- «год» означало тогда урожай), второй - ниинамэ-но мацури - праздник нового урожая, отмечавшийся во время осенних полевых работ, когда крестьяне благодарили за урожай, молились, чтобы был богатый урожай в будущем ^году. В этом можно отчетливо увидеть проявление такой функции национальной религии, как исполнение земледельческих обрядов.
Формы и содержание таких празднеств беспрерывно менялись, поэтому часто элементы, включенные в них в более позднее время, могут быть легко приняты за древние. На самом же деле в старых формах празднеств было много такого, что значительно отличалось от представлений людей, живших в более поздние эпохи.
 
Во-первых, празднества, совершавшиеся в более позднее время, как правило, носили характер синтоистских храмовых праздников. Их предпосылкой было наличие определенной культовой постройки - синтоистского храма-дзиндзя. Однако празднества в их первоначальном виде проводились во временно сооруженных постройках, после окончания праздника эти сооружения сносились, поэтому тогда не было нужды в постоянных культовых сооружениях. По мере повторного использования какого-либо места для проведения празднеств к нему начинали относиться как к священному, и вскоре сооружали здесь храм-дзиндзя. Так, например, в храме Мива-дзиндзя была только молельня-хайдэн, главного же зала, святилища-хондэн, не существовало, в данном случае объектом поклонения служила гора Мива. Или возьмем, например, храм Юто-но-яма-дзиндзя в провинции Дэва. Здесь поклонялись провалу в скале, откуда бил горячий источник. Такие примеры можно обнаружить повсеместно и в наше время. Если добавить к вышесказанному, что в поэтической антологии «Манъёсю» («Собрание мириад листьев») слово «дзиндзя» - «храм» - было написано иероглифами, а читать его нужно было как «мори» - «лес», то легко можно представить себе первоначальный вид храмов-дзиндзя.
Представления людей более позднего времени о том, что храмы-дзиндзя существуют как постоянные строения, что в их святилище обязательно располагается тело бога-нами, очевидно, сложились под влиянием того факта, что в буддийских храмах обязательно должна быть статуя Будды. В национальной же японской религии в качестве вместилища духа можно было избрать дерево, зеркало, меч, сосуд и тому подобные аксессуары, вокруг которых и совершался обряд по вызову богов и духов, поэтому не было нужды иметь зал, где постоянно присутствовал бы бог.
Подобные воззрения имели глубокую связь с тем, что бог в национальной религии не персонифицировался, ему не придавался человеческий облик. Мотоори Норинага в своем труде «Кодзикидэн» («Комментарий к «Кодзики»), касаясь значения, которое вкладывалось в древности в слово «бог»-«ками», говорит, что среди японских богов есть почитаемые и презираемые, сильные и слабые, добрые и злые, они принципиально отличаются от того, что в иноземной религии называлось буддами, божествами, святыми и т. д.; взять ли людей, птиц и зверей, взять ли горы, реки, траву, деревья-все, что отличается от обычных представлений, вызывает благоговейный страх, считается богом. Нужно признать, что Норинага с предельной ясностью характеризует представления о японских богах- ками. По словам Норинага, в древности все, что имело непосредственное отношение к повседневной жизни человека, будь то животные - змеи, олени, волки, обезьяны и др., будь то предметы природы - деревья, скалы и т. д., даже предметы, созданные человеком, - зеркала, мечи, бусы, наделялись магической силой, способной вызвать божественный дух, иногда же считали, что сами эти предметы не что иное, как боги. Как будет показано ниже, после возникновения целой системы мифов об «эре богов» распространился обычай посвящать каждый синтоистский храм определенному божеству - ками или микото, выступающему в качестве действующего лица в этих мифах, но вначале место, где находится храм, не использовалось для поклонения персонифицированному богу, именем которого он назван. Если мы обратимся к повествованиям, содержащимся в «Нихонсёки», то окажется, что богом храма Мива-дзиндзя, где почитается бог Омононуси-но ками, был змей, а в «Нихонрёики»   («Удивительные   повествования   о   японском духе») содержится рассказ о том, что богом храма Тага-дзинд-зя, который создан в честь бога Идзанаги, была белая обезьяна. Эти рассказы позволяют судить, какими были в древности храмы до того, как их посвятили определенному персонифицированному божеству и они стали носить имя этого божества. Не следует забывать, что поскольку празднества представляли собой магические действия, осуществлявшиеся с целью гарантировать успешное проведение полевых работ, то главным был сам их ритуал и не было нужды иметь определенное божество как объект ритуала, а роль самих храмов сводилась к тому, что они были священным местом для исполнения обряда и посвящение их тому или иному божеству не было предпосылкой их существования.
Следующая важная черта первоначальной формы японской национальной религии заключается в том, что она представляла собой коллективный обряд сельской общины. От успешного ведения сельскохозяйственных работ зависело благополучие общины, и поэтому, естественно, сама магическая церемония как гарантия этого должна была проводиться всей общиной. И действительно, вплоть до наших дней весенние и осенние сельские праздники бога-покровителя (тиндзю) отмечаются как общий коллективный праздник всей деревни. Такие празднества не оставляли места для мольбы об осуществлении личных желаний, тем более не знала национальная религия и такой самой высокой духовной проблемы, как спасение души.
В последующие века в синтоистских храмах постепенно стали молиться о личном благополучии, о защите от бедствий; примерно в VIII веке, как свидетельствуют некоторые песни из антологии «Манъёсю», молились уже о выполнении личных желаний - о благополучном завершении путешествия, взаимной любви и т. д. Эти факты говорят о возникновении нового содержания веры и скорее свидетельствуют об изменении формы национальной религии. С возникновением и развитием городов появились храмы, не имевшие отношения к земледельческим обрядовым церемониям, тогда же зародился обычай собирать денежные пожертвования, что делалось под предлогом способствовать процветанию торговли и т. д. Однако и в городах, вплоть до настоящего времени, сохраняется обычай проводить праздники коллективно, без учета желаний отдельных лиц, а если какая-либо семья отказывается вносить пожертвования на праздник, то в ее дом врываются носители священного паланкина. Во всем этом нет ничего необычного, если вспомнить, что вначале праздники поддерживались не индивидуальной верой, а были коллективным делом всей местной общины.
Но хотя религиозные обряды и представляли собой коллективные действия, однако они совершались в рамках одной общины и не распространялись на все государство. Обилен или нет урожай крестьянских хозяйств - в этом были особенно заинтересованы правители древнего государства, видевшие в крестьянах основной источник финансовых доходов. Поэтому земледельческие обряды, бывшие достоянием деревни, проводились и правителями как публичные государственные мероприятия, в правительстве были даже учреждены должности наподобие накатоми-удзи, инбэ-удзи, в обязанность которых входило участие в осуществлении императором своего исключительного права на проведение религиозных празднеств. Но все это были мероприятия господствующего класса, они не носили характера «государственной религии», навязываемой простому народу сверху. И лишь после революции Мэйдзи к синтоизму с его храмами стали относиться как к государственной религии и каждого обязывали посещать храмы.
Но это уже было делом рук императорской абсолютистской бюрократии и не имело отношения к историческим традициям национальной религии.
В отличие от германских племен, которые, восприняв христианство, отбросили свою специфическую национальную религию, в Японии и после широкого распространения буддизма сохранилась национальная религия. Синтоистская вера сосуществовала наряду с буддийской верой, пустив глубокие корни в жизни японского народа. Необходимо вспомнить, что и сейчас весенние и осенние празднества из года в год отмечаются в городах и деревнях, что обычай выставлять украшения и преподносить рисовые лепешки - кагамимоти (зеркальные лепешки)  - на Новый год, который внешне как будто и не имеет отношения к национальной религии, или праздники хиган - весеннего и осеннего равноденствия, и обон , проводимые монахами как буддийская ритуальная церемония, - все эти церемонии восходят к национальной религии. Так, например, церемония праздника обон, когда, как считается, души предков выходят из могил и возвращаются домой, совершенно не поддается объяснению, с точки зрения догматов буддизма, отрицающего бессмертие души. Это явно обряд национальной религии, облаченный в буддийские одежды.
Если подобное происходит в наши дни, то нетрудно представить, что в древности, когда еще не развился дух рационализма, религия господствовала над людьми, проникая во все уголки их жизни. Можно утверждать, что в ранней культуре древнего периода, будь то прикладное искусство или искусство танца, музыка или даже политика или экономика, - не существовало почти ничего, что не имело бы отношения к религиозному ритуалу.
Выше уже было отмечено, что политическая власть установилась на основе обладания способностью к заклинаниям. В древние времена базары, на которых обменивались излишками продуктов, были неразрывно связаны с праздниками, проводившимися храмами. На этих базарах устраивались также представления утагаки и кагаи, носившие характер массовых хоровых и танцевальных выступлений. В тот период искусство рассказа, песни и танца, не говоря уже о заклинаниях норито, в которых магическое значение придавалось словам, - все было религиозным искусством в широком смысле слова. Во время суда совершался магический обряд кукадати, когда для подтверждения правоты показаний нужно было опустить руки в кипящую воду. Обряд очищения играл роль заклинания с целью освобождения от скверны в религиозном значении данного слова. Вместе с тем он служил и средством наказания, поскольку у преступника отбирали его имущество. Мотоори Норинага в «Охарай-но котоба госяку» («Толкование молитвы о великом очищении») пишет, что грехом - цуми - тогда назывался не только недостойный поступок человека, цуми были и болезни и другие несчастья, вообще все, что считалось грязным, неприятным, - словом, то, к чему человек в повседневной жизни питал отвращение. Вместе с изложенным выше значением слова «бог» - «ками»-это удачный пример того, насколько точно Мотоори Норинага постиг специфику мышления древнего человека. Как справедливо отмечал Норинага, в древние времена все, начиная от уголовного преступления и кончая природным стихийным бедствием, а также и то, что с религиозной точки зрения считалось грязным, включалось в понятие греха - цуми. И следует сказать, что многозначность функций очищения как нельзя лучше соответствовала такой идее греха.
О чем повествуют «Кодзики» и «Нихонсёки». Как уже было отмечено выше, в общих чертах «Кодзики», «Нихонсёки» и другие письменные памятники, завершенные в начале VIII века, являются очень ценным историческим источником, содержащим сведения о сравнительно древней форме японской национальной религии. Необходимо отметить также, что они имеют исключительную культурную ценность как древнейшие книги о японском обществе, истории, идеологии, созданные самими японцами. По своему характеру эти памятники очень сложны, во многих случаях они неправильно трактуются, поэтому следует несколько подробнее рассмотреть их особенности.
«Кодзики» были составлены в 712 году Оно Ясумаро, а «Нихонсёки» - в 720 году принцем Тонэри Синно. Но они не представляли собой оригинальные произведения Оно Ясумаро и Тонэри Синно - в них были систематизированы и дополнены литературные памятники, восходившие к далекому прошлому, - так называемые «Тэйки» («Императорские хроники»), «Кудзи» («Древние сказания») и т. д. Поэтому, хотя в памятниках и содержатся новые сведения, относящиеся к VIII веку, в их основе, как правило, лежит исходный материал, собранный значительно раньше.
Если коснуться содержания этих книг, то их значительная часть составлена из литературных произведений, созданных до реформ Тайка, скорее всего в начале VI века. Если исключить из них дополнения и поправки, сделанные в VII-VIII веках, то эти литературные произведения можно считать продуктом общества удзикабанэ. В них, несомненно, включены также и древние легенды, созданные до V века, то есть наслоились друг на друга элементы различных этапов продолжительностью несколько веков. Следовательно, к этим памятникам нельзя относиться просто как к произведениям, созданным на каком-то одном историческом этапе.
«Кодзики» и «Нихонсёки» имеют структуру исторического повествования, в котором в хронологической последовательности описывается родословная сменявших друг друга императоров, начиная с богов, которые считаются их предками, и различные события, происходившие в то время. Действительно, в обоих произведениях есть части, которые следует признать точной летописью исторических событий, но вместе с тем немало страниц представляют собой продукт чисто идеологического творчества, порой в них произвольно трактуются и искажаются исторические факты. Поэтому обе книги в целом нельзя считать историческими трудами.
В этих книгах можно обнаружить два полюса - три части «Нихонсёки», посвященные императорам Тэмму и Дзито, которые считаются весьма точной летописью исторических событий, и части обеих книг, посвященные «эре богов», которые от начала до конца представляют собой продукт идеологического творчества.
Между этими двумя основными разделами книги включены материалы, представляющие собой причудливое переплетение хроники и вымысла. Нехроникальные элементы в свою очередь весьма разнородны по характеру; некоторые из них - плод воображения авторов «Кодзики», «Нихонсёки» или предшествующих им источников. Есть в них и страницы, написанные на основе легенд и преданий, распространенных среди аристократии и народа. Время создания и их характерные особенности весьма различны для каждой такой части. Страницы, которые, как полагают, вобрали в себя народные предания, рассматриваются как наиболее древние элементы
памятников японской культуры, поэтому мы приведем оттуда несколько примеров.
Так, миф о сотворении Японских островов богами Идзанаги и Идзанами очень напоминает миф, распространенный среди буги и макасарцев , в котором рассказывается, как сын бога, появившись на свет, спустился по радуге на Землю и взял в жены трех женщин, сошедших с Неба, и трех женщин - пришельцев с Земли и подземного мира, и, таким образом, положил начало человеческому роду. Миф этот аналогичен также преданию, имеющему хождение среди народности маори , о рождении островов богами Неба и Земли.
После ссоры с богом Идзанаги богиня Идзанами объявила, что она за один день построит тысячу пятьсот гротов для рожениц. Этот рассказ очень похож на миф полинезийского племени маори, в котором говорится о том, как предок людей по женской линии Хинэ, расставшись с предком людей по мужской линии Танэ, ушла в подземный мир. Обращаясь к следовавшему за ней Танэ, она крикнула: «Прощай, Танэ! Остановись и уведи потомков в мир жизни! Я же всегда буду уводить их в иной мир!»
Рассказ о том, как огнедышащие братья Хикохоходэми-но мико-то обменялись рыболовным крючком и луком со стрелами, как потом из-за потерянного крючка вспыхнула между братьями ссора, относится к тому типу повествований о богах-охотниках и богах-рыболовах, которые имеют хождение на огромной территории южной части Тихого океана. Так, например, сохранилось предание, как Кавурса из племени Минахасса с острова Сулавеси, потерявший крючок, который он одолжил у товарища, зашел в море, где встретил девушку, проглотившую крючок. Кавурса облегчил страдания девушки, вынув у нее из горла крючок, а затем сел на спину большой рыбы и вернулся на сушу. Здесь он вызвал ливень, чтобы досадить своему товарищу, который заставил его искать крючок. Оставим на некоторое время в стороне вопрос о том, в чем заключаются исторические связи этих преданий с преданиями других народов; во всяком случае, несомненно то, что эти предания, издавна передававшиеся в народе из уст в уста, были включены в памятники, написанные правительственными чиновниками.
Но и среди преданий, не схожих с преданиями других народов, много таких, которые были созданы не в политических интересах господствующего класса и восходили к народным верованиям и обычаям. Среди потомков бога Отоси-но ками, о котором упоминается в связи с рассказом о боге Окунинуси-но ками в «Кодзики», мы встречаем Нихацухи-но ками, Асуха-но ками, Хахиги-но ками и других неперсонифицированных богов, воплощающих в себе магическую силу, культ которых был действительно распространен в народе в VIII веке. Если также учесть, что в песне, включенной в рассказ об императоре Дзимму: «На отвесной высокой скале Уда 1 расставил силки на бекаса, я жду, но бекас не попадается - попадается ястреб»,- явно использована народная песня, материалом для которой послужили эпизоды охотничьей жизни крестьян в горных районах Ямато, то нельзя не прийти к выводу, что в каждой из частей «Нихонсёки» и «Кодзики» (в данном случае отвлечемся от вопроса об общем замысле, идее этих двух памятников) ощущается дыхание жизни народных масс глубокой древности. В этом можно усмотреть характерную черту данных памятников, сильно отличающую их от произведений чисто аристократического искусства, подобно «Гэндзи-моногатари» («Повести оГэндзи»), созданных в замкнутом аристократическом обществе.
Однако «Кодзики» и «Нихонсёки», включая в себя подобные древние народные предания, вместе с тем имеют совершенно отличные от них элементы индивидуального творчества. Несмотря на то что повествования об «эре богов», с которых начинаются и «Кодзики» и «Нихонсёки» и в которых есть много общего, в некоторых своих частях, как уже указывалось выше, содержат большое количество народных преданий, их общую структуру, замысел невозможно понять, если не рассматривать их как произведения, явно созданные в соответствии с политическими планами господствующего класса. Начиная с периода Эдо повествованиям об «эре богов» давалось самое различное толкование, наподобие того, что они, мол, представляют собой изложение подлинных исторических фактов в форме аллегорического рассказа. Но следует сказать, что в наши дни в научном мире утвердилась точка зрения, что эти произведения созданы правительственными чиновниками на определенном историческом этапе, после того как власть императора была установлена на всей территории Японии (как уже отмечалось, примерно в начале VI века), с целью оправдания безраздельного господства императора, причем источником для них послужили подлинные события и народные предания. Повествование в этих произведениях сосредоточено в основном вокруг богини Аматэрасу-омиками, которая считается предком японских императоров, упоминается также о событиях, происшедших до появления Аматэрасу-омиками, о том, как благодаря Аматэрасу бог Окунинуси-ноками, олицетворявший власть куни-но мияцуко-наследственных правителей провинции Идзумо, подчинился потомкам богини, как эти потомки по приказу богини спустились с Такамагахара (Долины высокого неба) на землю, в Идзумо, и стали императорами-правителями Японии, иными словами, все повествование ведется вокруг того, что власть императора исходит от богов, что она является выражением их воли, то есть вокруг вопроса о происхождении императорской власти в Японии. Боги, выступающие в качестве действующих лиц в этом рассказе, если исключить из него таких богов, как уже упоминавшиеся Асуха-но ками, Хахиги-но ками и других, связанных с побочными линиями повествования, - это в основном персонифицированные боги, выдаваемые за предков императора и высшей аристократии. И хотя впоследствии эти божества были закреплены за определенными храмами, они не имели никакого отношения к реальной религиозной вере, будучи отражением существующих политических сил. Несмотря на то что отправной точкой «Кодзики» и «Нихонсёки» была религиозная идея об «эре богов», в целом это были даже не религиозные мифы, а просто подделка под них с явно политическими целями.
Существуют различные толкования тех частей этих произведений, где говорится о событиях, происшедших после правления императора Дзимму. Но, пожалуй, было бы правильным полагать, что в первых разделах этих частей содержится много повествований почти такого же искусственного характера, что и повествование об «эре богов». Подобного рода  «сочиненные» повествования, занимающие значительное место в разделах, где идет речь о периоде, начиная от «эры богов» и кончая событиями после императора Дзимму, также посвящены обоснованию божественного происхождения императора, но вместе с тем они отводят соответствующее место предкам аристократических родов-удзи-на генеалогическом древе императора, исходя из посылки, что предки аристократов ведут свое начало от императорской семьи. Одним словом, структура «Кодзики» и «Нихонсёки» подчинена задаче обосновать господствующее положение, которое занимали император и окружавший его правящий класс, жизнь народа совершенно не находит отражения на страницах повествования. Это дает возможность судить о классовом характере этих произведений. В прошлом «Кодзики» и «Нихонсёки» рассматривались как свидетельство существования у предков японцев духа почитания императоров, они ценились как народные классические произведения, на самом же деле дух почитания императора представлял собой лишь идеологию высшего класса-удзикабанэ. Никак не следует забывать, что, хотя в составные части этих произведений, не относящиеся к основной линии повествования, и входят элементы, взятые из народной жизни, по своему общему замыслу они ни в коем случае не могут быть отнесены к народному эпическому жанру.
Такова суть текстов «Кодзики» и «Нихонсёки», которые имеются в настоящее время в нашем распоряжении. В них воплощен, по существу, без изменений замысел, вытекавший из указанных выше требований правящих классов-удзикабанэ-в период после VI века, а на последнем этапе они стали также выражать идеологию аристократии периода системы законов Рицурё, сложившейся после реформ Тайка. Следует иметь
в виду, что в том и другом произведении прослеживаются наслоения и влияния различных исторических эпох и классов, о которых шла речь выше.
Фудоки»-географические и этнографические описания провинций Идзумо, Харима и др. и молитвословия (норито), куда вошли местные предания,-также были собраны правительственными чиновниками. Так, например, из «Идзумо Фудоки» мы узнаем, что верховное божество, «создавшее поднебесную»,- не богиня Аматэрасу, а бог Онамути-но ками, ставший властителем «царства» Идзумо. Молитвословия и заклинания позволяют конкретно судить о древних празднествах, и в этом отношении каждый из литературных памятников чрезвычайно интересен.
Древняя культура и проблема пола. Предания, содержащиеся в «Нихонсёки» и «Кодзики», по своему общему замыслу мало чем отличаются друг от друга, но по форме выражения и в деталях они весьма различны. На наш взгляд, основные причины этого заключаются, во-первых, в том, что «Нихонсёки» написаны камбуном, следовательно, на них сказалось влияние китайской идеологии, и, во-вторых, их содержание впоследствии подверглось изменениям в соответствии с идеологией аристократии периода системы законов Рицурё. В отличие от этого в «Кодзики» искренне, живо, вне всякого отношения к политическим целям изображены печаль и радости людей, в них много страниц, глубоко трогающих душу читателя.
Как пишет Мотоори Норинага, чувство горечи и осуждения своего отца-императора-охватило принца Яматотакэру-но микото, когда сразу же после покорения племени кумасо ему приказали идти войной на племя эбису; переживания принца показаны в произведении мастерски, в живых красках, как чувства человека, не затронутого распространившейся впоследствии конфуцианской моралью сыновней почтительности и верности господину. Обращает также на себя внимание любовная песня принцессы Миядзухимэ-все это свидетельствует о совершенно ином, чем в последующие времена, отношении к вопросам пола. В «Нихонсёки» есть народная песня, в которой говорится: «Человек завлек меня в рощу, не знаю, кто он, из какого дома». По этим и другим примерам можно легко догадаться, что в древние времена отношения между мужчинами и женщинами в Японии были весьма свободными.
В первобытном обществе половые органы символизировали магическую силу, они изображались в камне и глиняных фигурках. Впоследствии эти изображения стали использоваться и во время земледельческих обрядов, превратившись в фетиш, в символ плодородия.
Следует иметь в виду, что свободное отношение к вопросам пола в глубокой древности было тесно связано с тогдашними брачными отношениями. Выше уже было высказано предположение, что в первобытном обществе основу семейной жизни составляли отношения между матерью и детьми. И несмотря на то что в эпоху раннего древнего общества положение, обеспечивавшее политическое господство, стало передаваться из рода в род, наследование совершалось уже по отцовской линии, брак, как правило, сохранялся в форме цумадои, когда муж периодически приходил в дом жены. Поэтому мать жила вместе с детьми, в то время как отец жил отдельно от них, и жилище переходило от матери к дочерям. Этот обычай был весьма близок к наследованию по материнской линии. В своем родном доме жена пользовалась большой независимостью по отношению к мужу, поэтому в отношениях между супругами почти не существовало неравенства. Более того, от первобытного общества сохранялись, очевидно, остатки разделения труда, когда мужчины были заняты охотой, а женщины - сбором съедобных растений и раковин, вследствие чего и в описываемой эпохе древнего общества роль женщины как производительной силы, используемой для ведения полевых работ, выварки соли, сбора раковин и т. д., была значительно выше той, какую она играла в более позднее время. В связи с этим общественное положение женщины в целом было исключительно высоким.
Отношения живших раздельно супругов начинались с физической близости и кончались прекращением цумадои - посещений жены, между любовью и браком не было четкого различия, была немыслима любовь без физической близости. Такой брачный обычай, безусловно, сводил на нет ханжеские запреты в отношении пола.
Брак цумадои внес специфические, не утраченные и в более позднее время черты в мораль, на основе которой складывались отношения между родственниками. Во-первых, поскольку у мужа и жены, живших раздельно, не было возможности следить за верностью супруга, мужчина мог иметь - пусть открыто это не поощрялось - несколько жен, жена в свою очередь имела реальную возможность поддерживать связь с несколькими мужьями. Правда, внутри господствующего класса, где раньше укрепилась мужская линия в семье, сравнительно рано возникло и неравенство между мужчиной и женщиной, а вместе с тем л полигамия. Но так как между несколькими женами, жившими раздельно, было бессмысленно устанавливать какую-то градацию, то они все пользовались равными правами и не было дискриминации между женой и наложницей - явления, характерного для более позднего времени.
Поскольку дети жили только с матерью, сознание кровного родства между братьями и сестрами, родившимися от разных матерей, было слабым, трудно было возникнуть чувству родства и по отношению к другим женам отца, тогда не существовало закона, запрещавшего браки между мужчинами и женщинами от разных матерей, между детьми и другими женами отца.
Из вышесказанного становится ясно, насколько противоречит исторической правде прежний ортодоксальный взгляд на семью, подчеркивающий, что патриархальная семейная система, могущая возникнуть лишь в условиях прихода невесты в дом жениха, будто бы представляет собой выражение исконно японских традиционных «добрых нравов и красивых обычаев». В настоящее время этот взгляд сохраняется в виде теории, ратующей за возрождение старой семейной системы. В древние времена, до возникновения системы патриархата в семейных отношениях, совместная жизнь супругов зиждилась на совершенно иных принципах, которые в более позднее время трудно было себе и представить. Поэтому если предать забвению тот факт, что культура раннего периода древнего общества возникла на основе таких семейных отношений, то понять ее особенности будет почти невозможно.
Повседневная жизнь. Само собой разумеется, что в отличие от первобытного общества, в котором не существовало разделения на классы, в повседневной жизни людей того периода уже возникли классовые различия. Различие в способе захоронения умерших, когда одних хоронили в больших курганах типа та-кацука, а других прямо в земле, очевидно, указывает на различия, существовавшие еще при жизни умерших, когда одни жили в жилищах с приподнятым полом, а другие - в жилищах-ямах татэана. Но в описываемый период постройки с приподнятым полом, появившиеся как жилища, и складские помещения господствующего класса, стали той исходной формой жилищ, которые постепенно вытеснили татэана и превратились в жилища простых людей. Наиболее совершенный тип этих построек, воплотившийся в архитектурном стиле таких храмовых ансамблей, как Идзумо-но оясиро, Сумиёси-дзиндзя, Исэ-дзин-гу и др., дошел до наших дней. С точки зрения истории культуры это, безусловно, очень важные факты. Храмовые постройки, которые так восхитили Бруно Таута, почти лишены окраски и украшений. Вся красота этих простых и практичных построек создается за счет использования цельного неокрашенного дерева. В этих сокровищах культуры воплощен великолепный замысел, заслуживающий самой высокой оценки.
Предметов одежды, материалом для которой служили легко разрушаемые ткани, сохранилось мало, поэтому сейчас трудно восстановить типы одежды, распространенной в первобытном обществе, когда еще не было картин и скульптур, по которым можно было бы конкретно себе представить, какой была одежда в ту эпоху. С наступлением периода Кофун  вокруг погребальных курганов стали устанавливать фигурки - ханива, изображающие мужчин и женщин-представителей господствующего класса. По ним по крайней мере можно судить об одежде этого класса (цилиндрические ханива, устанавливавшиеся вокруг курганов такацука с целью закрепления почвы, вносят ясность в происхождение ханива).
Судя по этим ханива, нижняя часть тела мужчин и женщин закрывалась платьем, мужчины носили шаровары-хакама, напоминавшие широкие  брюки,  а  женщины - мо,  похожие на юбки. Кроме того, существовала, очевидно, одежда, представлявшая собой один сплошной, без швов, кусок материи с отверстием посредине, куда просовывалась голова, но более подробных сведений об этом типе одежды нет. Тем не менее если считать, что одежда, сделанная из двух кусков материи, как это видно на человеческих фигурках ханива, представляла собой основной тип одежды древнего периода, то легко понять, что сохранившийся до настоящего времени вид одежды, сделанной из одного куска материи, так называемое вафуку, был не чем иным, как историческим продуктом, возникшим в специфических общественных условиях нового времени.

 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:
Жирный Курсив Подчеркнутый Зачеркнутый Ссылка Цитата


« Пред.   След. »

Кто на сайте?

Сейчас на сайте находятся:
1 гость
При публикации материалов с данного сайта ссылка обязательна

Tweet