Top Module Empty
Музыка и театр периода Тэмпё  E-mail
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
02.02.2011 г.

В период Тэмпё на празднествах в императорском дворце и во время буддийских богослужений наряду с традиционными японскими танцами и музыкой исполнялась музыка, проникшая в Японию с континента , гигаку, кударагаку, синрагаку, торагаку, дайтогаку, бок-кайгаку, ринъюгаку и т. д. Трудно сказать, насколько точно воспроизводилась музыка, завезенная из других стран, но, как бы то ни было, такое многообразие музыкальных жанров, проникших в Японию из различных стран мира, говорит о том, насколько широкими в VII-VIII веках были культурные связи Японии. Об этом с большой наглядностью свидетельствует хотя бы тот факт, что музыкальный инструмент, называемый куго, хранящийся в сокровищнице сёсоин, очень похож на арфу, изображенную на ассирийских рельефах.

Танское государство, на которое Япония взирала как на своего наставника в области культуры, имело не только обширную территорию - из всех сменявших друг друга династий Танская династия проявляла больше всего интереса к иноземной культуре, и в самой танской культуре содержалось очень много различных экзотических элементов. Поэтому не удивительно, что Япония, направлявшая своих послов в Танское государство и жадно впитывавшая его культуру, косвенно воспринимала элементы мировой культуры, заключенные в танской культуре. Более того, при японском дворе служили не только выходцы из государств Тан и Силла, там можно было увидеть пришельцев из западных стран - индийского брамина Бодай, персидского мага Римицуэй. Господствующий класс в ту эпоху жил, очевидно, в атмосфере такого космополитического мироощущения, в какой пребывали японцы в период расцвета торговли с «южными варварами» или после революции Мэйдзи.
Одной из причин того, что континентальная культура VII-VIII веков, опиравшаяся на буддизм, смогла достичь такого высокого уровня развития (что и в наше время вызывает восхищение любителей искусства), было заложенное в ее основе настойчивое, неугасимое стремление к овладению всей передовой мировой культурой того времени. Но думается также, что основная причина заключается прежде всего в том, что буддийское искусство не было просто «искусством», каким оно представляется современному интеллигенту: пусть оно и не обладает богатым с идеологической точки зрения содержанием, однако его произведения порождены в конечном счете религиозным энтузиазмом.
Если считать, что власть и богатство обязательно порождают искусство, исполненное высокого художественного мастерства, то почему в таком случае токугавское правительство ничего не могло создать, кроме бездарных в художественном отношении произведений, таких, как дворец в Никко? И разве не пафос веры, связанный с религиозным самоанализом тщетности всего сущего в реальном мире, по сравнению с «тремя сокровищами» буддизма (это осознание тщетности всего сущего не выходило за рамки чисто практического интереса в виде защиты государства богом-покровителем; особенно ярко оно проявилось в том, что сам земной бог-император называл себя «рабом трех сокровищ») стал единственной причиной такого высокого в художественном отношении уровня буддийского искусства, как в период Асука, Хакухо и Тэмпё?
Каковы конкретные исторические условия, позволившие аристократии периода системы законов Рицурё, далекой от жизни и производственной деятельности народных масс, путем чисто формального разделения труда ремесленников, которых нельзя даже назвать художниками, создавать произведения искусства, уровень мастерства которых не удалось превзойти в последующий период,- это остается загадкой истории, которую наука еще не разрешила. Но в глубине души я считаю, что такое рефлектирующее сознание, о котором говорилось выше, может послужить одним из ключей для разрешения этой загадки.
Новый этап развития традиционного искусства. Итак, континентальная культура покорила представителей господствующего класса периода системы законов Рицурё. Но это увлечение не ограничилось областью буддийского искусства, оно проявилось и в новой системе классового господства, созданной в подражание государственным системам, существовавшим в огромных империях Суй и Тан. Результатом этого явилось хотя бы уже то обстоятельство, что в Японии, не имевшей до этого никакого законодательства, кроме обычного права, был создан пространный кодекс Рицурё, содержащий большое количество статей - до 1500. Строительство «вечной» столицы Хэйдзё по образцу столицы Танского государства Чанъань, возведение императорского дворца в стиле дворцовых построек с черепичными крышами и окрашенными в красный цвет опорными столбами, характерными для архитектуры континента, парадная одежда придворных на манер той, какую носили на континенте, использование императором иноземных зеркал, коротких мечей, досок для игры в сугороку и других изделий прикладного искусства, вроде тех, которые хранились в сокровищнице сёсо-ин, словом, континентальная культура проникла в повседневную жизнь, захватив ее материальную область. И тем не менее, несмотря на восприятие континентальной культуры, все ограничивалось пока тем, что усваивались лишь культурные ценности, которые можно было перевезти с континента на острова, самую же основу общественной жизни, породившую эту культуру, перевезти было нельзя. Поэтому ввезенные культурные ценности стали всего лишь внешним украшением буддийских храмов и императорского дворца, глубин сознания и основ самой жизни господствующего класса они не изменили.
Например, один из императорских дворцов - Дайгокудэн, где проводились различные официальные церемонии, был сооружен в стиле дворцовых построек, существовавших на континенте, но императорские покои - дайри, как это можно предположить, судя по дайри в столице Хэйан (нынешний императорский дворец в Киото), по-видимому, представляли собой постройку в чисто японском стиле, с крышей из кипарисовой коры, оо стенами и полом из некрашеного дерева. Китайская пища также не смогла повлиять на японскую кухню. Далее, хотя и существовал порядок, согласно которому на должности высших чиновников правительства системы законов Рицурё назначались лица, изучавшие в специальных школах-дайгаку-классические конфуцианские книги и выдержавшие соответствующий экзамен, в действительности же выходцы из знатных семей пользовались привилегией замещения должностей по наследству, поэтому фактически с конфуцианским учением был хорошо знаком лишь небольшой круг лиц из среды низших чиновников. Что же касается восприятия китайской литературы, то ее изучение было поставлено более широко, чем конфуцианство, случалось, что члены императорской фамилии и высшая аристократия сочиняли так называемые китайские стихи, даже была составлена поэтическая антология «Кайфусо» , но тем не менее китайские стихи и в количественном и в качественном отношении не шли ни в какое сравнение с японскими стихами вака, создававшимися в то время.
Таково было положение даже внутри господствующего класса, тем более это касается простого народа, которому, естественно, была чужда континентальная культура с ее роскошью и утонченностью. Появились странствующие монахи, подобно Геки, которые, нарушив запрет, проповедовали среди народа свое учение. Известно, что для постройки храмов и воздвижения статуй будд нужны были средства. И вот в ту эпоху возник такой обычай: верующие стали создавать свои организации - так называемые тисики, в чем-то напоминавшие братства более позднего периода, и по крупинкам собирали средства на постройку храмов. Так буддизм стал проникать и в толщу народных масс. Получила распространение народная религия, содержавшая в себе бесхитростную веру в Будду, как это проявилось, например, в «Нихонрёики» («Записках о японском духе»), созданных в IX веке монахом храма Якусидзи-Кэйкаем. Распространение веры среди народа явилось впоследствии источником возникновения так называемого народного буддизма. Все эти факты очень важны. Нельзя также упускать из виду, что влияние элементов иноземной буддийской культуры на народные массы было намного меньше, чем в среде господствующего класса.
Наряду с китайскими писаными законами в законы системы Ри-цурё были включены моральные нормы, на которых зиждились семейные отношения в Китае, где уже закончился переход к патриархальной системе. Так, в своде законов содержались «семь условий», при которых муж мог по своему усмотрению развестись с женой: если она бесплодна, если она ревнива и т. п. Другие законоположения предусматривали наказание детей за непочтение к предкам по отцовской линии. И тем не менее в тот период, когда брак с переходом жены в дом мужа не находил еще широкого распространения и продолжала существовать система цумадои, при которой муж лишь навещал жену в ее доме, все усилия утвердить семейную мораль подобного рода с самого начала были обречены на неудачу. Отношения между мужчиной и женщиной тогда были исключительно свободными - такими они сохранились от предшествующего периода, поэтому, хотя и были введены ограничения, требовавшие согласия старших на вступление в брак и категорически запрещавшие внебрачные связи, обвиненные в которых даже не подлежали амнистии, все эти законы, естественно, оставались простой бумажкой, не затрагивающей реальной жизни. Сохранившееся чистое чувство в отношениях между мужчиной и женщиной представляет собой одну из здоровых сторон жизни древних японцев, свободных от ханжеской морали в вопросах пола. Вот почему в поэтической антологии «Манъёсю» - этой жемчужине древней культуры, равной которой достойно к быть только буддийское искусство того времени,- встречается так много стихотворений, воспевающих любовь. У Мотоори Но-х ринага были все основания гордиться тем, что, в то время как в так называемых китайских стихах очень мало строк, посвященных любви, в японских стихах вака их такое обилие. Само существование этой обширной поэтической антологии, состоящей из 4400 стихов (в нее включены не только произведения поэтов, принадлежавших к аристократической среде, но и стихотворения безымянных авторов, выходцев из народа), - лучшее свидетельство того, что в японской культуре VII-VIII веков основа национальных культурных традиций не была подавлена иноземной культурой, что эти традиции продолжали к существовать, и не только продолжали существовать, но по сравнению с предыдущим периодом получили дальнейшее развитие.
С великолепными стихами в жанре нагаута, созданными поэтом Какиномото Хитомаро, перекликается триада Яку си из золотого храма Якусидзи, с блестящими произведениями Ямабэ : Акахито и Отомо-но Якамоти как нельзя лучше гармонируют совершенные в своей законченности статуи Ситэнно из кайданин храма Тодайдзи и статуи восьми демонов из храма Якусидзи. Все это говорит о том, что художественный талант японцев созревал, синтезируя в себе столь разные области искусства, как художественная литература и пространственные ч а га искусства, традиционное искусство и искусство иноземное.Какие же исторические силы способствовали такому созреванию художественного таланта? Если говорить по существу, то они, очевидно, коренились в общественном развитии в период подъема древнего общества, которое при всех своих разительных противоречиях оформлялось как единое централизованное государство. Что же касается определения места этого процесса г внутри надстройки, то не заключены ли эти исторические силы 1 в равновесии противоречащих друг другу стремлений к усвоению иноземной культуры и неодолимой жизнеспособности традиционного национального искусства?
Яе будет, пожалуй, парадоксальным прийти к такому выводу: самостоятельность в области художественного творчества, присущая японцам, которые, восприняв технику настенной живописи индийской Аджанты, тем не менее сумели противопоставить чувственному великолепию аджантской живописи скромную чистую красоту фресок храма Хорюдзи, способствовала тому, что, используя иноземную культуру, они одновременно добились стремительного роста своей традиционной культуры. Японские стихи, собранные в «Манъёсю», - это воистину образцы традиционной художественной литературы. Но разве возможно было бы развитие песен каё, не имеющих определенного размера и рассчитанных на то, что они будут восприниматься на слух, до уровня нагаута и танка , имеющих точно установленный размер - чередование 5 и 7 сложных строф-
и рассчитанных на восприятие глазом, без влияния китайских стихов, построенных по 5- или 7-слоговой системе? Не говоря уже о том, что исходным материалом японских стихотворений иногда служили различные образы и сюжеты из китайской литературы, чем, как не влиянием континентальной культуры, можно объяснить сам факт, что записывать их стали иероглифами?
Как уже отмечалось, среди натурализовавшихся иностранцев сложился обычай записывать звучание японских слов при помощи иероглифов. Но когда такой способ начал широко распространяться, получив конкретное применение в «Манъёсю», то это уже явилось знаменательным событием. В то время как иероглифы представляли собой смысловые знаки для обозначения китайских слов, японцы придумали способ использования чужеродных иероглифов для написания японских слов. Правда, и в этом случае использовали смысловое значение иероглифов для выражения японских слов, читая, однако, при этом иероглифы не по-китайски, а по-японски. Но для более точной передачи японского языка иероглифы стали использовать просто как обычные фонетические знаки, абстрагировавшись от их значения, - это было еще более выдающимся изобретением. Так появилась азбука кана; поскольку она применялась в «Манъёсю», ее назвали манъёгана. Таким образом, несмотря на отсутствие у японцев собственной письменности, они нашли способ записывать японские слова. Сейчас такое решение проблемы кажется несложным, подобно Колумбову яйцу, но как бы там ни было, а именно в нем мы видим один из классических примеров обмена между японской и чужеземной культурами.

Последнее обновление ( 02.02.2011 г. )
 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:
Жирный Курсив Подчеркнутый Зачеркнутый Ссылка Цитата


« Пред.   След. »

Кто на сайте?

Сейчас на сайте находятся:
2 гостей
При публикации материалов с данного сайта ссылка обязательна

Tweet