Top Module Empty
Я никогда не был человеком  E-mail
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
26.09.2011 г.

 ...ночью мне снятся кошмары. Но не какие-то конкретные ужасы и несчастья, а нечто расплывчатое, бесформенное, отчего просыпаешься в липком поту и тупо вглядываешься в серую мглу за окном. Пытаешься высмотреть в этом зыбком рассвете хоть какой-то проблеск, лучик солнца, который успокоил, пригладил бы вздыбившиеся нервы. Но все пустое. Серая мгла сменяется таким же серым днем, и надо вставать и выводить себя в мир серых от собственной хмурости людей. Таких же, как и я...
...Самолет, подлетая к маленькому северному городку, делает большой круг над тайгой, так что спокойно можно разглядеть не только безбрежное лесное море, но и маленький островок серых городских крыш, и множество проплешин вокруг него, затянутых стеной заборов. Это зоны. Где-то там, среди заборов и тайги живет, вернее, отбывает срок, герой не одного романа. В том, что герой, я нисколько не сомневаюсь. Все-таки почти

5 тысяч судеб задел он своим коротеньким письмом-исповедью, опубликованным в нашем журнале три года назад. В сознании не укладывается другое, что этот человек, заставивший тысячи людей взяться за перо, - преступник.
Я еду к нему в зону. И мне, никогда не испытывавшей романтического трепета перед словами «срок», «зона», «зеки», неуютно и не очень-то хочется влезать в этот малопонятный и совсем непривлекательный для меня мирок. Да и что нового может сказать этот блатарь, который отличается от себе подобных, может быть, лишь умением красиво связывать фразы? Но в сумке лежат письма, и каждое из них - крик, и в каждом - утешают, сочувствуют, зовут. Хотя, и юные девчонки, и пожилые совсем женщины, и закаленные мужчины, прошедшие Афган, - все они, написавшие ему, ничего ведь о нем, по сути, не знают. Они не знают той страшной правды, которую знаю я. Они зовут его в гости, предлагают стать другом, сыном, мужем. Но вот сейчас я открою им истину, покажу, кто он такой на самом деле. Много ли найдется тогда желающих подать ему руку?
...Только зачем я хочу открыть эту истину? Чтобы, ужаснувшись, они забросали себя камнями, кляня за неуместное сострадание? Но бывает ли сострадание неуместным? И что будет с нами, если вместо сострадания нам останется одно презрение? Я снова и снова думаю над этими проклятыми вопросами и снова и снова не могу найти на них однозначных ответов. Не могу... Значит, не имею права подвергать этого человека даже малейшему риску быть узнанным и отторгнутым.
Я лучше расскажу вам о другом. Пусть этот другой будет просто Сергеем.
«Здравствуйте, уважаемая редакция! Благодаря вам я нашел людей, которым не безразлично чужое горе. Но нужно объяснить им, что, возможно, я не тот человек, за которого они меня принимают. В один момент я понял, все эти тысячи людей написали не мне. Я совершил тяжкое преступление. Сам виной тому, что у меня нет ни родных, ни близких, ни дома, ни надежды когда-либо обрести все это. Исправить сделанное - невозможно, мне никогда не быть понятым и прощеным. Я не смогу все время лгать людям, но и сказать правду сейчас и снова остаться одному - невыносимо! И пожалуй, прав тот капитан, который сказал мне: «Да ты, парень, совсем наглец или сумасшедший - искать дружбу среди нормальных людей. Ты сам-то понимаешь, что этого не должно быть?» Что мне делать, подскажите? Самое страшное для меня - остаться навеки среди себе подобных...»
Через три месяца Сергей выходит на поселение. То есть, простившись с колючей проволокой, будет жить и работать в поселке. Конечно, под конвоем, конечно, в строго указанном месте, но без неба в клеточку. Выход на поселение - такая возможность предоставляется далеко не каждому. Ведь по сути - это первый шаг к свободе, заключенный живет как вольный человек, только работает под наблюдением. Так сказали мне в колонии, добавив, что в поселке к заключенным относятся с пониманием, помогают настроиться на честную свободную жизнь.
Может быть, так оно и есть, только, обойдя за полчаса весь поселок, я не встретила ни одного приветливого, доброжелательного лица. К трем часам пополудни местные жители подтягиваются к центру, где расположены поселковый суд и винный магазин. Культурная жизнь оживает - начинается слушание очередного дела и продажа алкогольных напитков. Эти нехитрые развлечения, может быть, и не доставляют жителям большого удовольствия, но ведь ничего другого и не предлагается. Поэтому приходят сюда целыми семьями, с ребятишками, женами. И, выкупив положенную водку, заполняют «партер» в двухэтажном здании суда. Начинается действо, знакомое многим изнутри. Большинство осужденных из четырех зон, окружающих поселок, после освобождения остаются здесь жить навсегда.
«У меня уже не осталось сил жить и знать: впереди ничего не будет, в лучшем случае - серые безрадостные будни, одиночество и безысходность. Все это я понимаю, и все-таки что-то не дает мне смириться с этим. Может быть, это молодость? Но она скоро кончится, и, вероятно, кончатся мои мучения. Я деградирую как личность, как человек. Из этого болота мне уже никогда не выбраться в одиночку...»
...Свидание с Сергеем дали сразу, без проволочек. Но попросили подождать, пока отряд не вернется из леса. «Он у нас на хорошем счету, исполнительный, спокойный, - заметил при этом замполит,- будет хорошо, если вы поможете парню». Неужели он всерьез полагает, что такому, как Сергей, можно помочь?
Три железные двери, шестеро автоматчиков отделяют свободу от несвободы. И вроде бы светит солнце, и зеленеет одинокая клумба в центре лагеря, и даже щебечут где-то рядом птицы, но ощущение мертвости окружающего не проходит. Виной всему фигуры серых людей в черных робах. Они явно что-то говорят, открывают рот, смеются, но ни одного звука не долетает до нас с лейтенантом, сопровождающим меня к дому свиданий.
- Вот и ваш герой, - лейтенант кивает на троих зеков, приближающихся к нам. «Который?» Они же все без лиц. Шапочки низко надвинуты на лоб, челюсти, напротив, выдаются вперед, руки, черные от наколок, плетями висят вдоль тела. «Который?!» Лейтенант подталкивает одного из них к деревянному домику. А я, вцепившись в рукав лейтенанта, прошу его не уходить, дежурить под дверью. Мне действительно страшно. О чем я хотела говорить с этим человеком? Ведь он же убийца!
«Люди еще не знают, что в свои 18 лет я перечеркнул все и тем самым лишил себя будущего. Слушай же, я убил свою мать! Все остальные преступления - детские шалости по сравнению с этим. Куда мне деться от себя? Уйти в тайгу, зарыться в землю, вскрыть вены, чтобы не слышать, не видеть, не думать... Но я трус, ничтожество, и я позволяю себе существовать».
...Решаюсь взглянуть на Сергея только тогда, когда он садится на стул, дальний от меня. Между нами - длинный стол. За моей спиной - дверь, за дверью - лейтенант. Я слышу, как он скрипит сапогами... или портупеей. И этот скрип придает мне смелости.
- Ну, здравствуй, - начинаю я и осекаюсь.
У Сергея оказываются светлые от крытые глаза и высокий лоб. Он молчит, и я вдруг понимаю, что этот человек боится меня, может быть, сильнее, чем я его. Потом он по-детски шмыгает носом и, покраснев, бормочет «извините». Пытаясь разговорить его, спрашиваю о совсем неуместных здесь вещах. Но Сергей оживляется, и даже руки его, непрерывно пытающиеся найти себе занятие, на время успокаиваются. Он рассказывает о животных, которые жили в его доме: хомяк, маленький кенар, любимица Мурка, кошка, для которой всегда оставляли полтинник на рыбу.
- Вообще, в нашем доме всегда все пропивалось, - продолжает Сергей, - отца я совсем не помню, а мать пила постоянно. Иной раз придет веселая, деньги на стол кинет: «Серега, гуляем!» Шоколадки какие-то вытащит, пирожные, все сладкое, противное, мне все время хотелось мяса. Ну и водку, конечно. Выпьем мы с ней, закусим, она что-нибудь на пианино сыграет (это когда еще не пропила его со своими приятелями). Но такое не часто бывало, больше она кричала, материлась да плакала.
Выписка из приговора наргорсуда города N.
«26 июня такого-то года Сергей А. в гостях у своего приятеля, воспользовавшись тем, что последний после распития спиртных напитков заснул, похитил из квартиры 4 кг мяса стоимостью 8 руб., куру за 3 руб., 3 кг рыбы за 3 руб., 2 банки консервов за 2 руб., простынь - за 5 руб.».
- Жалел ли я мать? - удивленно переспрашивает Сергей. - Нет, никогда Она сильная была. Когда маленький был, лупила здорово, а 14 лет исполнилось, сказала: «Ну ты мужчина уже, иди зарабатывай деньги сам». И отдала на выучку своим приятельницам.
- Даже вспомнить ее не могу, - помолчав, добавляет он, - так, какое-то мелькание рук, растрепанных волос и помада, растертая вокруг губ.
Пытаюсь представить эту женщину, которая называла себя его матерью. Невысокая, худенькая, она была похожа на девчонку, он и воспринимал ее не как мать, а скорее как старшую подружку. Изо всех материнских чувств ей было присуще, пожалуй, только одно: чувство собственности. Мой ребенок, что хочу, то и делаю. Не один раз ей предлагали сдать Сережу в интернат. Дважды собиралась комиссия по лишению родительских прав. Но оба раза рука правосудия предательски вздрагивала, и решение, которое могло бы спасти две жизни, так и не было принято. Она боялась потерять Сережу, но не из-за вечно слепого материнского страха за судьбу своего ребенка. Его жизнь, здоровье были глубоко безразличны ей, женщине, которая в одну пьяную
ночь превратилась для своего мальчика из матери просто в девку, дешевку. Ей был нужен раб, человек, который смог бы поддержать ее, когда она будет не в состоянии заработать себе даже на бутылку.
Он действительно был привязан к ней. Но опять-таки не из-за привычно объяснимых для нормальных людей отношений сына к матери, а только лишь потому, что эта женщина, пусть иногда, пусть не взаправду, но создавала видимость семьи. Отца Сергей никогда не знал, бабушка умерла еще до его рождения. Но чувство семьи у него было всегда, даже когда остался один, когда сам себя вычеркнул из списков имеющих право.
«В заключении, как нигде, чувствуешь себя одиноким, обездоленным. У меня и на свободе не было родного человека. Близкие по развлечениям, по времяпрепровождению - сколько угодно, а такого, чтобы был счастлив оттого, что я рядом с ним, - такого никогда не было. Придумывал себе разные истории: то про учительницу-историчку, что она вроде бы моя настоящая мать, но вынуждена была сдать меня в детдом. То про одинокого соседа, отставного военного (он несколько раз давал мне свой велосипед), мне казалось, что он хочет взять меня к себе. Все время придумывал себе какую-то другую жизнь. Это было простительно 16-летнему пацану. Но мне, сегодняшнему, 8 лет пробывшему в режиме строгой изоляции и продолжающему сочинять себе маму, папу, любимую девушку, наверное, должно быть стыдно. Я ведь уже взрослый мужчина».
Сергей с трудом подбирает слова. Говорить ему труднее, чем писать. Лагерный жаргон, как татуировка, въелся в его сознание. Он прячет испещренные выражениями и рисунками руки под стол, забывая, что в раскрытом вороте рубашки виднеется еще более масштабное «полотно».
- Зачем ты все это наколол?
- А меня не спрашивал никто. Как в лагерь попал, меня сразу и разрисовали. Это как прописка, без нее в зоне не примут.
О зоне он говорит неохотно. Одно становится ясно с первых слов: его жизнь здесь отличается от жизни на воле разве что восьмичасовым рабочим днем под охраной автоматчиков.
- Все это чушь, что в зонах, тюрьмах нет наркотиков, вина, водки, женщин, нет денег, нет преступлений. Все это есть и в изрядном количестве. Я сам видел, как на лесобиржу привозили женщин, «кедровок» по-нашему. В каком-нибудь цехе или «тепляке», пожалуйста, плати 5-10 рублей и кувыркайся с ней. За день эта стерва пропускает 80 и больше человек. В основном это приезжие девушки от 16 до 23 лет, но были и старше. Наркотики? Еще проще, говорить об этом не буду, в каждой зоне свои приемы. Водку и вино продают сами офицеры и конвой.
«Где же та черта, барьер, за которым человек превращается в грязь, в животное, в отбросы общества? Для меня таким барьером стал лагерь! Он не научил меня ничему доброму, хорошему, не исправил меня, не дал мне ни одного шанса на будущее, нормальное человеческое будущее, он только лишь усугубил мои пороки в сто, в тысячу раз. Из пороков родились ПОРОЧИЩА...»
Длинной переливчатой трелью, совсем по-школьному зазвенел звонок. Из бараков цепочками потянулись серые робы. Сергей, забрав пачку адресованных ему писем и коротко попрощавшись, влился в серую массу, и я потеряла его из виду. На целый год. Сергей молчал, и можно было лишь догадываться, что произошло с ним. Он мог попасть в число тех 30 процентов заключенных, которые по статистике не выдерживают и вскрывают себе вены в зоне или же срываются в побег. Его также могли заметелить «кореша», недовольные его растущей популярностью. А мог просто попасть под горячую руку начальства, у которого один метод перевоспитания осужденных - жесткое, неуклонное выполнение плана по лесозаготовкам, работа, рассчитанная на крепких здоровых мужиков. Не справляешься - твоя беда, попадешь в штрафники.
Но с Сергеем случилось нечто совсем другое. В последнем письме в редакцию он сообщил о переменах, произошедших в его жизни благодаря нашему журналу. Среди тысяч откликов, пришедших в его адрес, он выбрал одно. И написал девушке, его автору, достаточно честно, чтобы быть понятым или отвергнутым. Через месяц она к нему приехала. Еще через месяц они поженились. А спустя ровно неделю его жена уехала из поселка с чужим человеком, с чужими же (Сергеевыми) деньгами. Еще один камень в копилку его невзгод. Неудачное стечение обстоятельств или же закономерность его неудачной жизни?
«Я иногда думаю, может быть, гуманнее было бы назначать высшую меру наказания для таких, как я, сломавших свою жизнь? Срок не резиновый, отсижу свое, выйду, но как я смогу начать «новую, чистую» жизнь? Ведь от меня будут шарахаться как от прокаженного. Как я вычеркну все, что было в моей судьбе до того? Мои мысли, моя память хранят такую грязь и мразь, что только какой-то «нечеловеческий» человек сможет вытерпеть меня рядом с собой. Путь вниз для меня намного короче, чем путь наверх. Об этом не думают наши судьи, оставляя нас жить».
В самом деле, произношу и я вслед за ним кощунственные по отношению к мировоззрению советского человека слова: не гуманнее было бы отправлять их, исковерканных, в темный туннель небытия? Общество «Именем Союза Советских Социалистических...» засаживает их в зверинец, где они окончательно дичают, а потом удовлетворенно отряхивает руки, считая свой долг выполненным. И мы автоматически списываем попавших за решетку в «нелюди». Но только ли потому, что когда-то этот человек оступился, нарушил законы нашего общества? Нет, не только поэтому. Сколько их, ворующих, жульничающих на виду у всех, убивающих не ножом, но словом, непойманных, неназванных, а значит, продолжающих оставаться среди нас. Лагерь, тюрьма делают преступника ПРЕСТУПНИКОМ. Лагерь ставит на них клеймо, лагерь навечно закрепляет за ними одно право быть презираемыми и презренными.
Так, может, прав он, Сергей, в своей горькой вымученной мысли о страшном, но более честном конце для несложившихся судеб? Ибо кто решится вывести его из небытия, поднять его вровень с собой?
Валерия Цветкова. Пульс. 1991

 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:
Жирный Курсив Подчеркнутый Зачеркнутый Ссылка Цитата


« Пред.

Кто на сайте?

При публикации материалов с данного сайта ссылка обязательна

Tweet