Top Module Empty
Радость сквозь слезы  E-mail
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
25.10.2011 г.

(К 25-летию публикации романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» и 100-летию автора)

Четверть века назад читатели России и все, кто читает по-русски в границах Советского Союза и за его пределами, открыли очередной номер ничем не примечательного журнала «Москва» и, забыв текущую реальность, оказались в пространстве, с невероятной наглядностью и заразительностью созданном повествователем романа.
Это был 11-й номер журнала. В публикации было немало странного. В сноске к указанию «Книга первая» говорилось: «Вторую книгу романа читайте в январской книжке «Москвы» за 1967 г.» - не в декабрьском, как естественно было бы ожидать. Имелось предисловие председателя Комиссии по литературному наследию Михаила Булгакова -К. Симонова. По форме это была естественная композиционная часть публикации романа, автор которого умер 26 лет назад. Но имелось и послесловие, уместное, казалось бы, после завершения публикации. Так же, как и предисловие, оно не было озаглавлено, начиналось опять-таки немного странной фразой («Мастер и Маргарита» - лучшее творение Булгакова, очень своеобразное, подчас странное - и все же лучшее». - Подчеркнуто нами.- Авт.) и подписано было А. Вулисом, автором работ о советской сатире.

Пока с огромным нетерпением дожидались январского номера, пошли слухи о цензурных купюрах в тексте.
Автор данной статьи может причислить себя к тем немногим счастливчикам, которые прочли роман целиком до появления ноябрьской журнальной книжки. В то время я второй год работала в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина. При мне в Отдел поступил архив Павла Сергеевича Попова, скончавшегося в 1964 году профессора философского факультета МГУ, друга и прижизненного биографа Булгакова. После смерти писателя вдова дала Попову прочесть роман «Мастер и Маргарита» - в одной из машинописных копий. «Я все под впечатлением романа», - писал он Е. С. Булгаковой 27 декабря 1940 года и, подробно описывая свое восприятие впервые целиком прочитанного сочинения, заключал: «Но вот, если хотите - грустная сторона. Конечно, о печатании не может быть речи. Идеология романа - грустная, и ее не скроешь. Слишком велико мастерство, сквозь него все еще ярче проступает. А мрак он еще сгустил, кое-где не только не завуалировал, а поставил точки над i. В этом отношении я бы сравнил с «Бесами» Достоевского. У Достоевского тоже поражает мрачная реакционность - безусловная антиреволюционность. Меня «Бесы» тоже пленяют своими художественными красотами, но из песни слова не выкинешь - идеология крайняя. И у Миши так же резко. Но сетовать нельзя. Писатель пишет по собственному внутреннему чувству - если бы изъять идеологию «Бесов», не было бы так выразительно. Мне только ошибочно казалось, что у Миши больше все сгладилось, уравновесилось, - какой тут! В этом отношении, чем меньше будут знать о романе, тем лучше. Гениальное мастерство всегда останется гениальным мастерством, но сейчас роман неприемлем. Должно будет пройти лет 50-100».
Вот этот экземпляр романа и попал теперь вместе с архивом П. С. Попова в Отдел рукописей. Секретарь парторганизации и администрация отдела тщательно скрывали его от всех других сотрудников. Однако несколько человек наиболее отчаянных вечерами, после рабочего дня, читали его, украдкой доставая из потайного места. На случай провала у меня была заготовлена демагогическая фраза: «Искусство принадлежит народу, а не партии!» (Коммунистов среди нас, тайных читателей романа, не было). Но она не понадобилась - нас так и не накрыли. Вскоре роман начала печатать «Москва» - не через 100 и даже не через 50 лет, как предрекал в 1940 году профессор Попов, а всего лишь через 25 с небольшим. Названный им минимальный срок истек в 1990 году...
Но именно потому, что я прочла роман целиком - в журнале я не могла не заметить в нем пропусков. Это были те самые попытки «изъятия идеологии», на невозможность которых указывал в своем письме П. С. Попов, уверенный, что «грустную» идеологию романа все равно не скроешь.
Анализ этих купюр не раз производился в печати, но замысел этой статьи иной. Речь пойдет о некоторых неизвестных деталях самого процесса деформации романа- нескольких штрихах к мрачной картине, несомненно, минувшего для нас (как бы труден ни был наш сегодняшний и завтрашний путь к обществу вполне демократическому) исторического периода.
Осенью 1968 года я познакомилась с Еленой Сергеевной Булгаковой. Год спустя я провела в ее доме более месяца - почти ежедневно, с утра до позднего вечера мы вместе разбирали остатки архива (основная часть была уже передана ею в Отдел рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина). Елена Сергеевна рассказывала о Булгакове, об их жизни в 30-е годы. Однажды речь зашла о публикации романа, и она сказала: «Ведь вторую часть сокращала уже не цензура, а сама редколлегия! Выгораживали место для публикации повести одного из членов редколлегии... Я знаю это точно, мне рассказали в редакции... Машинистки, которые перепечатывали роман, плакали, когда видели вычеркнутые места... Я сама так плакала, когда увидела, как много вычеркнуто прекрасных строк!»
Позже, уже после смерти Е. С. Булгаковой (она умерла в 1970 г.), от сотрудников «Нового мира» я узнала и еще более пронзительные детали: у журналов «Москва» и «Новый мир» был общий цензор - молодая девушка; она рассказала члену редколлегии «Нового мира» А. И. Кондратовичу, что также плакала (!), видя вычеркнутое в редакции журнала «Москва», и просила их вернуть текст! Но им было нужно место для рассказа члена редколлегии Бориса Евгеньева «Листопад в Лондоне».
Сам рассказ, занявший около 50 страниц текста, был чудовищен даже для тех времен. Советская девушка Катюша попадает в Лондон - едет вместе с отцом «с туристической писательской группой». Она говорит по-английски - и вот ее пробует интервьюировать «редактор-издатель журнала для молодежи, выходящего в Лондоне на русском языке». Но своевременно ворвавшийся («нет, не вошел, ворвался») в гостиную отец спасает «от подстерегавшей ее неведомой беды...» Впрочем, пересказывать и оценивать рассказ бессмысленно - это блестяще сделала вскоре критик «Нового мира» (1967, № 7) Наталья Ильина в рецензии, точнее, в литературном фельетоне под названием «Катя за границей».
У меня возникла своего рода навязчивая идея. Я все время представляла себе этого неведомого мне Бориса Евгеньева - как он, вырезав куски из романа Булгакова, вечером пришел домой веселый, довольный и за чаем радостно сообщил жене (столь же неведомой мне): «Знаешь - теперь мой рассказ влезает в номер!»
Я мечтала увидеть когда-нибудь этого человека и как-то выразить ему свои чувства.
И судьба пошла мне навстречу - в сентябре 1977 года я оказалась в Доме творчества писателей в Дубулты (под Ригой), и вскоре выяснилось, что мой сосед по столу -Б.Евгеньев; он был с женой.
... Меня смущало, что он оказался довольно старым - хотя совсем не дряхлым. Все же я решилась; дождавшись, когда четвертая соседка по столу ушла, позавтракав (мне совсем не хотелось устраивать публичного судилища), я обратилась к своему визави со следующим вопросом (точно мною записанным после нашей беседы, как и все остальные реплики):
- Я давно хотела увидеть вас и выяснить у вас одну вещь. Елена Сергеевна Булгакова («Да, как же, как же, Елена Сергеевна», - закивал он, улыбаясь) говорила мне, что вы сокращали роман Булгакова, выгораживая место для своего рассказа. Вы могли бы подтвердить это или опровергнуть?
Жена сделала какое-то движение, а он, натянуто улыбаясь, сказал:
- Не-ет! Это совсем не так было! Я из-за публикации этого романа чуть не потерял партбилет! Вы помните, что он печатался не подряд? Почему, вы так думаете?
- Понятно, что печатание приостановили.
- Вот именно! Тогда Поповкина (главного редактора «Москвы». - М. Ч.)
не было, я исполнял обязанности главного редактора, и меня вызывали в отдел печати ЦК - два или три раза. Тут были и другие обстоятельства. Я до этого сильно резвился (!) в журнале. Я первый напечатал подборку Мандельштама... потом Ходасевича. Потом мы печатали «Записки юного врача», в которых ничего нет, но имя автора, конечно, было какое-то смутное. И вот у меня был крупный разговор в отделе печати... Мне сказали: «Что же вы делаете?» И вот надо было как-то реагировать... вот тогда дали два послесловия... И решили убрать сцену в Торгсине.
- Вам делали конкретные замечания - в отделе печати или в Главлитe?
- Нет, конкретных замечаний никто не делал.
- Значит, вы сами решали, что сокращать?
- Да, сами... Надо было что-то делать, чем-то жертвовать.
- Вы лично занимались сокращениями?
- Нет, не я.
И с видимым облегчением от того, что можно было опереться на какой-т о конкретный полуправдивый и обеляющий его собственную роль факт, стал рассказывать:
Художник Татьяна Петрова.
- Тогда у нас в отделе прозы был такой молодой человек, очень опытных, военных, Владимир Михайлович Андреев. Он потом ушел от нас. Он недавно выпустил книжку с таким оригинальным названием «Грустная птица».
Вот он это делал.
- Значит, вы не принимали в этом участия?
- Нет. Но вот сцену в Торгсине предложил снять я. Это было мое предложение.
- Я внимательно изучала характер купюр. Создается впечатление, что они делались не по цензурным соображениям. Количество и характер их таков, что представляется - роман просто сокращали. Ведь если бы купюры были цензурными - они бы не могли быть восстановлены в однотомнике 1973 года, - сказала я, слегка покривив душой, чтобы услышать от него еще что-либо. И тут он сказал - единственный раз за весь наш разговор с какой-то человеческой серьезностью:
- Могли.
Я знала эго так же, как и он - мы были соотечественниками. По-разному, но оба мы чувствовали особую черту послехрушевского, брежневского времени: изуродуем, вымажем, уморим, а там, может, и напечатаем. И полностью. (Это написано мною также в 1977 году, тогдашним социокультурным наблюдениям).
Я, увы, продолжала:
- Вот остается непонятным, зачем нужны были такие большие сокращения. Широко бытует мнение, что это делалось ради вашей повести (я называла это довольно длинное сочинение повестью, не помня тогда скромного авторского обозначения).
- Я никогда не слышал такого мнения!
- Ну, это понятно!
- Почему же тогда Елена Сергеевна дарила мне книги?.. Если бы она так говорила - она бы, наверно, не делала этого? - сказал писатель, уже немного приободрившись и обдумывая дальнейший ход неприятной беседы.
- Ну, вы же понимаете, что я передаю вам ее слова...
- Да, конечно, конечно...
- А человек сложен... Она могла и говорить, и дарить...
- А разве моя повесть печаталась тогда же? Я что-то не помню.
- Да, да, тогда же. Вот я и хотела узнать обстоятельства из первоисточника, потому что об этом говорят очень многие, понимаете? Каждый опытный литератор видит, что роман просто сокращался. А ведь тираж журнала намного больше («Да-да», - закивал он), чем тираж однотомника, где роман напечатан теперь (в 1973 году) без сокращений. И значит, до сих пор большинство читателей знает роман, художественный смысл которого искажен...
Тут пришла наша четвертая соседка по столу - редактор из «Науки»; жена писателя радостно обратилась к ней: «Вчера вы показались мне темнее...» - и т. п. Я сказала Б. Евгеньеву холодно:
- Благодарю вас за разъяснения, - и ушла из-за стола.
Но через несколько часов у лифта он встретил меня. Вид у него был собранный. Наверно, все это время жена ругала его («Как мог ты так растеряться, почему ты только отвечал, как школьник...» - что-нибудь в этом роде).
Он спросил меня:
- Вы член партии?
- Нет.
- Это жаль.
- Как посмотреть, - ответила я (очень довольная удачно найденным оборотом речи).
- Тогда я привлек бы вас к ответственности через партком Союза писателей - за клевету.
- Ну, что вы,- сказала я мирно.- Клевета - это ведь распространение заведомо ложных, позорящих другого человека измышлений (в 70-е годы мы все прилежно изучали кодекс -дома, конечно). А я ведь не стала распространять эти сведения - напротив, я обратилась непосредственно к вам за их проверкой! Правда, - сказала я озабоченно, - возможно, напрасно я сделала это при вашей жене (играла я только наполовину - мне и правда было неловко устраивать все это при его жене).
- Нет, - сказал он добросовестно,- это как раз не имеет значения.
И я закончила высокопарно:
- Если бы мы чаще в нашей писательской среде все выясняли вот так прямо, без посредников - я думаю, наша атмосфера была бы чище!
Ему ничего не оставалось, как согласиться с этой демагогией. Мы разошлись по своим комнатам. За ужином они пересели за другой стол. Больше я никогда его не видела. Несколько лет назад я услышала, что он скончался.
Я сожалею о нем, но не жалею о том, что выполнила тогда свое давнее решение. Отвратительно все-таки было сознавать, что все сходит с рук, что можно вычеркнуть из возгласа Маргариты «Невидима и свободна!» слово «свободна!» - и спать спокойно.
История о том, как успешно наше государство вскоре после выхода журнальных книжек стало торговать купюрами за валюту, как весь мир читал полный текст романа, а соотечественники Булгакова ждали этого часа шесть лет (и Елена Сергеевна так и не дождалась), - история особая.
Для многих и многих в моей стране роман навсегда остался усеченным - кто не дожил до отдельного издания, кто (большинство!) не сумел его достать (большая часть тиража - по тем же правилам, что и купюры, ушла за границу), кто уже не собрался перечитать...
Мне хотелось прервать на время поток новых и новых интерпретаций романа и, не вливаясь в него, добавить несколько штрихов к истории, относящейся к нашему общему прошлому, - в назидание или просто в банк информации - будущему.
Ведь обо всем этом, в сущности, тоже рассказано в романе «Мастер и Маргарита» - и мой мемуар может служить реальным комментарием к нему.

Мариэтта Чудакова, доктор филологических наук

 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:
Жирный Курсив Подчеркнутый Зачеркнутый Ссылка Цитата


« Пред.   След. »

Кто на сайте?

Сейчас на сайте находятся:
1 гость
При публикации материалов с данного сайта ссылка обязательна

Tweet