Кайбо Сэйрё  E-mail
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
29.11.2011 г.

В 1779 году умер после тяжелого психического заболевания Хирага Гэннай - человек, обладавший исключительным талантом в области искусства, науки, техники, но в условиях отсталых общественных отношений не имевший возможности применить его на практике. Хирага говорил, что есть люди, у которых вид барана ассоциируется только с наживой. Он же хотел бы наладить производство шерстяных тканей в самой Японии, чтобы отпала надобность в их ввозе из-за границы. Хирага мечтал все свои знания и талант отдать изобретению таких вещей, которые пригодились бы государству. В этом отчетливо проявилось живое стремление Хирага к увеличению общественного богатства.

С началом деятельности Кайбо Сэйрё, относящейся к первым годам XIX века, описанный выше образ мышления принял более систематизированную форму. В своих работах Кайбо писал, что ему кажется совершенно бессмысленным и непонятным награждение детей за преданность родителям - намного лучше наградить человека, если он сделал что-либо «полезное для государства» : привез бы из других стран растения, которых нет в его стране, и начал бы разводить их или, построив большие суда, повез бы в другие страны изделия своей страны, способствуя таким образом росту богатства своего государства. Самураи, живя за счет поборов с крестьян, пренебрежительно относились к торговле. Кайбо подверг критике такой отсталый образ мышления. Он говорил: разве даймё из года в год не продают рис, чтобы вырученные деньги использовать для удовлетворения всех своих нужд? Без торговли нельзя прожить и одного дня; сейчас не время ненавидеть торговлю, не время смеяться над торговлей; самураи, занимающиеся торговлей и в то же время подвергающие ее осмеянию, смеются сами над собой, то есть Сэйрё было присуще правильное понимание исторической неизбежности развития товарной экономики, основанной на обмене.
Но возьмем ли мы Хирага Гэнная или Кайбо Сэйрё, их высказывания в конечном счете свидетельствовали о том, что эти ученые предлагали осуществление абсолютистской политики обогащения государства, основное место в котором они отводили самураям, саму сущность феодального общества, как такового, они не подвергали сомнению. В этом отношении их идеи оказались лишенными глубины, присущей идеям Андо Сёэки. Однако в их взглядах проявляется не только осознание исторического развития, чего не было у Андо Сёэки, став выше физиократического принципа как ортодоксальной идеологии феодального общества, они указывали новые пути общественного развития и поэтому также должны быть по достоинству оценены как одно из проявлений радикальной идеологии того времени.
Принцип физиократии в его классическом выражении на деле означал не что иное, как приукрашивание бесчеловечной политики по отношению к крестьянам, преследовавшей цель заставить их работать в поте лица и одновременно сдержать рост их жизненного уровня. Ему была чужда активная позиция содействия развитию производительных сил в сельском хозяйстве и повышения общественного положения крестьянства. В отличие от этого Окура Нагацунэ, ученый периода конца правления бакуфу, предприняв детальное исследование техники выращивания товарных культур, пытался найти для крестьян, вовлеченных в товарно-экономические отношения и страдавших от них, хоть небольшую возможность для подъема жизненного уровня. Вот почему в отличие от «Сельскохозяйственной энциклопедии» - этого классического произведения сельскохозяйственной литературы периода Генроку, где главное внимание уделялось изучению техники производства зерновых культур, в работе Нагацунэ «Коэки кокусан ко» («Руководство по достижению большей пользы для государства»), посвященной аграр-
яым проблемам, говорится об изучении техники возделывания культур, служащих сырьем для крестьян, занятых на своих участках. С целью просвещения крестьян, которые, оставаясь верными своим старым привычкам, довольствовались первобытной техникой и противились введению новой техники, Нагацунэ прилагал все усилия для конкретного изучения различных видов сельскохозяйственных орудий путем уменьшения бремени физического труда, скорейшего нахождения средств повышения производства. Нам представляется, что присущий Нагацунэ образ мышления, хотя и не затрагивал проблемных вопросов положения крестьян в условиях феодального общества, куда более соответствовал направлению исторического развития, чем взгляды Ниномия Сонтоку и других ученых, не видевших ничего плохого в сохранении примитивной техники ведения сельского хозяйства и видевших путь возрождения деревни исключительно в интенсификации физического труда и в «сердечном» отношении господствующего класса к крестьянам. Радикальные идеи-примеры некоторых из них мы привели выше-в той или иной форме содержатся в «идее почитания императора» (сонорон) и в «идее изгнания иностранцев» (дзёирон), влияние которых по мере приближения к революции Мэйдзи все более усиливалось. Само собой разумеется, что в этих идеях не было и намека на мысль о коренной перестройке феодального общества. Идеи почитания императора и идеи верности правительству бакуфу без каких-либо противоречий сосуществовали рядом. Особенно наглядно это проявилось в «идее почитания императора», выдвинутой школой Мито. Но уже сам факт того, что стала подчеркиваться важность существования императорского дома, который до этого полностью игнорировался, был неприятен бакуфу.
В 1759 году правительство бакуфу отправило в ссылку Такэноути Сикибу за то, что он читал придворной аристократии Киото лекции об «идее почитания императора». В 1767 году Ямагата Дайни, скорбевший об упадке императорского дома, был приговорен к смертной казни за то, что на лекциях по военному делу излагал свои мысли по поводу тактики штурма замков Эдо и Кофу, но такая мера наказания, пожалуй, была результатом преувеличения значения его поступка. Однако по мере ухудшения политической обстановки в конце правления правительства бакуфу «идея почитания императора» становилась политическим тактическим средством антисёгунского движения. В то время как до Мотоори Норинага ученые-кокугакуся занимали консервативные позиции, приспосабливаясь к реальной обстановке, да и среди его учеников были такие, которые, подобно Бан Нобутомо, принадлежали к числу тех, которые унаследовали от своего учителя лишь эмпирический метод научного исследования, некоторые ученики Мотоори Норинага, как, например, Хирата Ацутанэ, развили те стороны кокугаку, которые содержали призыв к реставрации древнего синтоизма, разработали систему взглядов, отличавшихся страстностью и практичностью. Концепции некоторых таких глашатаев «идеи почитания императора» в обстановке дальнейшего расшатывания власти бакуфу оказали глубокое влияние на широкие слои мелкого провинциального самурайства и зажиточного крестьянства.
Националистические тенденции - самые простодушные - были присущи и «идее изгнания иностранцев», толчком к ее появлению явились «открытие Японии» под давлением современной военной мощи великих держав Европы и США, которую символизировали «черные суда» эскадры Перри - их прибытие в Японию в 1853 году ознаменовало открытие страны, и начало торговли с западными странами под воздействием непреодолимой силы капиталистического производства.
Существовавшие до этого отношения Японии с иностранными государствами, если оставить в стороне события далекой древности, которые уже стерлись в памяти, за исключением монгольского нашествия и военной экспедиции Хидэёси в Корею, ограничивались в основном областью культуры-опыта политических международных связей у Японии почти не было. Поэтому естественно, что стремление к широкому восприятию заморской культуры стало всеобщим, и можно сказать, что совсем не было стремления к призыву изгнания всего иностранного, если не считать гонения на христианство.
Однако страх перед «черными судами» и ненависть, порожденная вздутием цен в результате открытия внешней торговли, вызвали к жизни неизвестную ранее идею изгнания всего иностранного и одновременно впервые заронили в души японцев идею государственности Японии, противостоящей загранице. Но в Японии, представлявшей собой феодальное общество, само государство было раздроблено на множество кланов, являвшихся, по существу, самостоятельными государствами, кроме этого, были непримиримо разобщены и люди как следствие сословной системы, делившей всех на низших и высших. В такой Японии нация и государство еще не могли стать единым реальным бытием. Поэтому в головах сторонников «идеи изгнания иностранцев», когда они стали стремиться к достижению своих целей, неизбежно всплыла, пусть пока неясная, идея единого национального государства, складывающегося на основе уничтожения феодальной раздробленности. Когда же «идея изгнания иностранцев» сомкнулась с «идеей почитания императора», то это привело к зарождению идеи абсолютистского государства как формы национального единства во главе с императором. Именно в этом направлении стали постепенно нащупывать пути развития своих идей сторонники «идеи почитания императора» и «идеи изгнания иностранцев» в конце правления правительства бакуфу. Таковыми были воззрения Ёсида Сёина, казненного во время «Ансэй-но тайгоку» («Больших арестов в годы Ансэй») в 1858 году.
То что «идея почитания императора» и «идея изгнания иностранцев» как источник энергии, направленный на перестройку общества, смогли обрести огромную действенную силу, еще больше поднимает их историческое значение. Что же касается их сущности, то нельзя не видеть, что она не обязательно отражала путь прогрессивного исторического развития. Трудно было ожидать, чтобы в ходе движения за почитание императора и изгнание иностранцев, развившегося благодаря поддержке главным образом низших слоев самурайства, начавших проявлять недовольство гнетом сословной иерархии, возникло правильное, неизвращенное представление о сущности общества нового времени.
Стремление так называемых патриотов периода Бакумацу - последнего периода правления режима бакуфу, игнорировавших энергию народа, возродить старую форму власти в лице императора, само по себе означало попытку повернуть исторический процесс вспять. Что же касается «идеи изгнания иностранцев», сторонники которой пытались приостановить продвижение великих держав, то с самого начала она представляла собой анахронизм, утопию, которую осуществить было не возможно. Так возникло противоречие, состоявшее в том, что направленная на преобразовательную деятельность энергия именно в результате раздувания подобного рода ретроградных идей неожиданно сыграла выдающуюся историческую роль в реальной жизни. Это противоречие заключало в себе важную проблему, имевшую отношение к судьбам Японии после революции Мэйдзи. Но как бы то ни было, а во всем этом нельзя не видеть мучительных родовых схваток, предвещавших появление современной Японии.
Было бы, однако, ошибочным считать, что только «идея почитания императора и изгнания иностранцев» стала единственной направляющей силой преобразовательной деятельности в период Бакумацу. Нельзя забывать, что это лишь версия, усиленно пропагандировавшаяся, в частности на уроках истории, правительством Мэйдзи, созданным так называемыми патриотами с целью раздувания собственных заслуг, а заодно и приукрашивания исторической генеалогии «идеи почитания императора» и милитаризма. В то время существовало и другое важное идеологическое течение, которое внешне, казалось, и не играло такой роли, как «идея почитания императора» и «идея изгнания иностранцев», но на самом деле было более тесно связано с самой основой исторического развития. Таковым стало политическое самосознание крестьянства. По сравнению с горожанами, которые были, так сказать, сторонними, не основными членами феодального общества и как раз поэтому находились в сравнительно благоприятных условиях, крестьяне несли на себе всю тяжесть противоречий феодального строя, они не могли, подобно горожанам, спокойно воспевать «великий мир», воцарившийся после окончания междоусобиц, и удовлетворяться существующим положением. Развитие товарной экономики вело к обнищанию самурайства, и это в свою очередь вызывало увеличение налогового гнета. В результате и без того тяжелая жизнь крестьян становилась еще более невыносимой. Когда к этому добавлялись различные стихийные бедствия, то последствия неизбежно оказывались особенно разрушительными.
В среде крестьян - а они жили разрозненно, небольшими общинами, были лишены условий для создания классовой организации, из-за изнурительного труда и низкого уровня жизни не имели возможности ни получить необходимые знания, ни выработать ясное самосознание - не могли родиться революционные идеи, которые указали бы им путь к выходу из такого жалкого состояния. Но в тот период происходило много крестьянских восстаний, так называемых хякусё икки, на которые они поднимались в отчаянной решимости сбросить с себя феодальный гнет. Пусть взятое в отдельности каждое такое выступление преследовало самое большее лишь какую-нибудь ближайшую цель - например, добиться уменьшения налогов,- но в целом волна таких следующих одно за другим восстаний вырастала в огромную силу, которая форсировала распад феодального строя.
Молва о людях, возглавивших такие выступления и погибших в борьбе против феодального гнета (каким был, например, знаменитый Сакура Согоро), быстро распространялась среди крестьянства, видевшего в этих героях «справедливых людей». В годы потрясений конца периода феодального правления Бакумацу о них слагали песни странствующие монахи, театр Кабуки посвящал им свои пьесы, словом, их имена становились популярными, будоражили массы.
Политическое сознание крестьян росло не только в ходе таких драматических событий, как восстание. Этому способствовало повсеместное участие сельского населения в самоуправлении, что давало ему возможность высказываться по самым различным вопросам будничной жизни: крестьяне осуществляли контроль за деятельностью сельских должностных лиц, требовали увольнения тех из них, кто был нечист на руку, следили за правильным распределением расходов села и т.д. Обнаружив, что причиной их обнищания является пришедшая в расстройство финансовая политика феодальных князей, они проявляли настолько высокое политическое сознание, что начинали сами требовать от правителей проведения реформ. Такие примеры были не единичны. К концу правления сегунов в подобной обстановке пробуждения крестьянства стали вспыхивать крестьянские бунты ёнаоси (букв.-переустройство мира), участники которых питали иллюзии об «исправлении мира» с целью коренной перестройки социального порядка. Было время во втором десятилетии периода Мэйдзи, когда «движение за свободу и народные права», опираясь на деревню, достигло большого революционного подъема. И пожалуй, близки к истине те современные исследователи, которые в поисках исторических корней этого революционного подъема обращаются к процессу политического роста крестьянства в более отдаленный от нас период Бакумацу.
В деревне в тот период не было создано утонченных произведений культуры, подобных тем, какие появились в городах. Однако было бы неправильным по этой причине игнорировать значение культурных традиций, которые несло с собой крестьянство. Оно, может быть, и не создавало произведений потребительской, упадочнической культуры. Но разве мы не можем утверждать, что именно дух борьбы, проявленный крестьянством в исключительно сложных условиях того времени, и есть та важная традиция, которую мы в наши дни должны наследовать и развивать как почти единственное в истории японской культуры наследие демократического движения?
Распространение культуры в территориальном и социальном отношении. Выше уже говорилось о том, что в результате создания крупными феодалами в эпоху междоусобных войн могущественных политических организаций по всей стране культура, концентрировавшаяся в районе Киото, распространилась по всей стране. Как только в результате объединения страны, совершенного Хидэёси и его последователями, произошло возрождение Киото и наступило мирное время, стало ясно, что превосходство района Камигата, имевшего достаточно прочные культурные традиции, по-прежнему сохраняется, и это положение трудно изменить. Хотя Иэясу и учредил свое правительство бакуфу в Эдо, атмосфера в районе Канто, который унаследовал лишь остатки захиревшей культуры Камакура и других восточных провинций, не была достаточно благоприятной для творчества, так что благодаря процветанию Осака как крупного торгового города культура первой половины периода Эдо развивалась в основном в районе Камигата. Если посмотреть, выходцами из каких мест были художники, создавшие наиболее ценные произведения культуры этого периода, то окажется, что Сотацу, Коэцу, Басе, Сайкаку, Тикамацу, а также Дзинсай, Накамото, Кэйтю, Адзумамаро и другие не только родились в Камигата, но все они, за исключением Басе, переехавшего в Эдо, жили и работали в районе Осака-Киото.
Однако во второй половине этого периода центр культуры переместился в Эдо. Последователь Дзинсая, создавший в ходе полемики с ним особое направление в школе классического конфуцианства, Сорай перешел к изучению классической японской филологии, избрав центром своей деятельности Эдо. В 1738 году в Эдо переехал Камо-но Мабути и, находясь здесь, на востоке страны, начал ратовать за развитие кокугаку. И тот и другой факты весьма символичны. Художники и писатели периода Бунка-Бунсэй, такие, как Санто Кёдэн (автор прозаических произведений сярэ-бон и ёмихон). Такидзава Бакин, Сикитэй Самба, Дзиппэнся Икку, Рютэй Танэхико (автор знаменитого произведения в форме гоканмоно «Нисэ Мурасаки инака Гэнд-зи» - «Лже-Мурасаки и деревенский Гэндзи»), Сюнсуй, а также Утамаро, Хокусай, Хиросигэ, далее Намбоку, Мокуами и другие, - все они были эдосцами, то есть создалось положение, резко отличное от того, какое имело место в период Гэнроку.
Поэтому не случайно в описываемое время положение кансайско-го диалекта, в течение длительного времени игравшего роль основного языка страны, занял эдоский диалект. В «Гэндзи-мо-ногатари» имеется сцена, где в юмористической манере показано, как придворная аристократия в Киото презрительно относится к Кисо Ёсинака, говорящему на кантоском диалекте, считая его «деревенщиной». Однако в «Укиёбуро» - («Общественной бане») уже звучит гимн кантоскому диалекту: две женщины, одна из которых употребляет эдоский диалект, а другая - диалект Камигата, ссорятся между собой. Побеждает первая, которая доказывает, что кантоский диалект более древний, поэтому он более красив. Эта сцена из «Укиёбуро» очень интересна - она как бы символизирует тот факт, что район Канто, в течение нескольких столетий представлявший собой отсталый в культурном отношении район, теперь превратился в центр культуры.
Однако перемещение центра культуры в Эдо не означало, что культура просто перебазировалась из Камигата в Эдо. Необходимо иметь в виду, что этот процесс скорее свидетельствовал о подъеме культуры Эдо, который стал политическим центром и самым крупным по численности населения городом в Японии, и что он возник в ходе распространения культуры по всей стране, когда сфера ее действия уже перестала ограничиваться районом развитых городов Киото-Осака.
Развитие средств сообщения в результате регулярных и обязательных визитов даймё в Эдо и расширения торговых операций активизировало обмен культурными ценностями в общенациональном масштабе; путешествия поэтов-хайкистов, паломничество людей в синтоистские и буддийские храмы и т.д. привело к тому, что по сравнению с предыдущим периодом распространение культуры по всей стране стало более интенсивным. Выше мы уже отметили, что многие деятели культуры были выходцами из Эдо, но это вовсе не означает, что все они там проживали. Нет ничего удивительного в том, что такой выдающийся человек, как Андо Сёэки, не влившийся в общий поток идейных течений того времени, жил в захолустье - в Хатинохэ. Нельзя игнорировать следующий факт: где бы Андо Сёэки ни получил воспитание, он выработал свое великое философское учение, проживая именно в таком отсталом районе, как Хатинохэ.
Обращает также на себя внимание и то, что Мотоори Норинага, обосновавшись в Мацудзака провинции Исэ, написал именно здесь основные трактаты по кокугаку и обучал учеников, съехавшихся к нему со всей страны. Далее, Миура Байэн, создавший свое собственное философское учение, был жителем местности Кидзуки в провинции Бунго, известный художник школы Нанга Таномура Тикудэн происходил из деревни Такэ-да той же провинции. Подобных примеров можно было бы привести множество. Подражая правительству бакуфу, которое учредило в Эдо несколько казенных учебных заведений наподобие Сёхэйко и Бансё сирабэсё, правители различных кланов также стали открывать клановые школы в своих призамковых городах. Особой известностью пользовалась школа Кодзёкан в клане Ёнэдзава, школа Кодокан в клане Мито, школа Мэй-риндо в клане Нагоя, школа Дзосикан в клане Сацума и др. В каждой из этих школ преподавателями назначались свои видные ученые, которые и обучали студентов, это способствовало еще большему распространению знаний в провинции. Клановые и правительственные школы представляли собой учебные заведения, рассчитанные только на выходцев из господствующего класса - самураев. Однако исключительно широкое распространение получили и школы для простого народа. Многие частные лица при поддержке кланов основывали и содержали так называемые школы кёгаку, представлявшие собой средние учебные заведения. Имеются сведения, что даже в таком крошечном клане, как клан Исэдзаки, доход которого равнялся всего 20 тыс. коку риса, было 24 школы, причем здания некоторых из них, как, например, здание школы Кёгидо, сохранились до сих пор.
Само собой разумеется, что существовало огромное число так называемых тэракоя, представлявших собой учебные заведения начального типа. По некоторым сведениям, в 1722 году только в одном городе Эдо насчитывалось до 800 учителей каллиграфии, а к периоду Бакумацу, как свидетельствуют статистические данные, здесь существовало около 15 тыс. частных школ и школ тэракоя. Факт существования школ тэракоя не установлен в отношении одной или двух провинций-и это в масштабах всей страны! Исключительно широкое распространение получило тогда учение о сущности морали: по инициативе Исида Байгана, поддержанной Тэдзима Тоаном, на этические темы читались общедоступные лекции, ставившие своей целью просвещение широких слоев населения. Своеобразные лектории были организованы более чем в 30 провинциях, начиная от Му-цу и кончая Тикуго.
Вполне естественно, что жители городов, занимаясь своим делом, стремились в то же время получить знания в области науки и искусства, поэтому не удивительно, что городская культура достигла в то время утонченности и совершенства. Как уже отмечалось выше, именно это породило различие в уровне культурного развития города и деревни. Хотя в то время и наблюдался определенный прогресс производительных сил в сельском хозяйстве, технические усовершенствования делались в основном для рационализации работ после уборки урожая. Таковым, например, явилось изобретение металлических зубьев сэмба и специального приспособления для обмолота-сэнгоку-доси. Однако при посадке и прополке риса продолжали пользоваться допотопными методами, так что труд крестьян по выращиванию урожая был очень изнурительным.
Из приведенных фактов можно сделать вывод, что в условиях жесточайшей эксплуатации у крестьянства было мало возможностей поднять свой жизненный уровень и в деревне отсутствовали условия для восприятия высокоразвитой культуры. По сравнению с городом в сельских местностях выработалось очень сильное чувство общности жителей деревни, их солидарности - оно проявлялось и в области производительного труда: посадка риса, жатва, покрытие крыш и в обрядах - свадебном, похоронном и т.д. Труд крестьян был очень тяжелым, они не проводили время по принципу: хочу-работаю, хочу-отдыхаю. Следовательно, в этой местности не могла пустить корни высокоразвитая культура, опирающаяся на индивидуальное творчество и индивидуально накапливаемые знания. И нет ничего удивительного в том, что крестьяне, занятые изо дня в день примитивным трудом, разбросанные по небольшим селениям, не могли иметь ни широкого взгляда на вещи, ни широкой перспективы.
Величайшая историческая роль крестьянства заключалась не в том, что оно создавало высокоразвитую, объединенную единым принципом культуру развивало науку, искусство, вырабатывало идеологию и т.д., а в том, что оно несло на своих плечах всю тяжесть производительного труда в сельском хозяйстве, который является материальной базой всякой культуры; в том, что оно выработало в себе естественный демократический дух, неизбежно рождающийся в ходе непосредственного, требующего величайших усилий взаимодействия с действительностью.
Но даже в рамках одной и той же деревни условия для восприятия культуры были различными и зависели от классовой принадлежности ее носителей. Зажиточные крестьяне и помещики, сосредоточившие в своих руках богатства и избежавшие последствий тяжелого физического труда, иссушающего человека, по мере распространения культуры из центральных городов по всей стране становились ее влиятельными носителями. Можно сказать, что продвижение в деревню кокугаку, представленного школой Хирата Ацутанэ, как раз и является убедительным примером, свидетельствующим о проникновении культуры в среду зажиточного крестьянства.
Результаты анализа классового состава учеников Мотоори Нори-нага показали, что среди них выходцев из среды городского сословия было 166, из крестьян - 114, из священнослужителей-69, из самураев-68, из врачей-23, женщин из них было
22, принадлежность двух не установлена. Данные цифры воистину убедительно говорят о том, что кокугаку была наукой простых людей, при этом нужно особо обратить внимание на то, что по численности первое место среди ее сторонников занимают выходцы из горожан. Это, очевидно, явилось результатом того, что эмоционально окрашенные консервативные идеи и учение Норинага как нельзя лучше соответствовали характеру горожан.
Классовый состав учеников Хирата Ацутанэ совсем иной-в своем подавляющем большинстве они были выходцами из среды сельских священнослужителей, помещиков и т.д. Среди них оказалось немало лиц, подобных Мияои Садао. Выходец из зажиточной крестьянской семьи в провинции Симофуса, он объяснял, в чем заключаются обязанности сельских должностных лиц, подробно писал о том, каким должен быть образ жизни крестьян, и даже изучал сельскохозяйственную технику. По мнению ряда ученых, так называемая «народная кокугаку» («сомо-но кокугаку») сыграла большую роль, став важным элементом культуры, который нельзя игнорировать в истории культуры периода Бакумацу.
Но мы ни в коем случае не должны представлять себе дело таким образом, будто распространение культуры в географическом и классовом отношении сразу же привело к ее качественному улучшению. Возьмем ли мы морально-этическое учение, распространившееся по всей стране, или «народную кокугаку», проникшую в среду зажиточного крестьянства, то и другое представляло собой движение за изменение идеологии народа, имевшее своей целью в ответ на углубление противоречий феодального общества приспособить массы к существующей системе господства. Если учитывать это, вряд ли может быть два мнения в решении вопроса о том, какое из движений можно считать более важным с точки зрения истории-то, о котором речь шла выше, или движение беднейших масс крестьянства, которые, лишенные возможности овладеть культурой, все же инстинктивно действовали в русле исторического прогресса.
Но любая культура не есть нечто застывшее, неизменное. Допустим, что какая-то культура, получившая широкое распространение, с точки зрения своего содержания не обладает высокими достоинствами. Но достаточно только уяснить себе, что те самые наука и искусство, которые во многих случаях представляли собой монополию малочисленного привилегированного класса, теперь стали усваиваться широкими народными массами по всей стране, как сразу поймешь, что и в распространении такой культуры также заключен огромный исторический прогресс. И нужно иметь в виду следующее: исторические предпосылки того, что культура нового времени после революции Мэйдзи развивалась на общенациональной основе, хотя в ходе этого развития она была вынуждена пройти извилистый путь, постепенно созревали уже в описываемую эпоху.

 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:
Жирный Курсив Подчеркнутый Зачеркнутый Ссылка Цитата


« Пред.   След. »

Кто на сайте?

При публикации материалов с данного сайта ссылка обязательна

Tweet